На работу идти я пока была не готова. Я знала, что должна быть честной. Что надо поговорить с Диланом. Просить у него прощения, умолять, если придется, как никогда еще не умоляла.

Весь день я прибиралась в своей маленькой квартирке и наконец смогла снова гордиться собственным жилищем. Потом я попыталась составить план. Отключилась от соцсетей, даже не посмотрела на глянцевые журналы в киоске на углу. Проверяла время и считала часы до начала встречи с инвесторами.

В обеденный перерыв нервы не выдержали, и я позвонила Толе.

– Как дела в офисе?

– В нашем болоте все как всегда, – ответила она и, наверное, пожала плечами. – Хантер попросил меня с кем-нибудь его познакомить. Решил, что «Ремонт судьбы» – свадебная контора. Видимо, он даже не умеет читать, неудивительно, что его отчеты никуда не годятся. А ты почему такая дерганая, будто восемь чашек кофе выпила?

– Потому что выпила восемь чашек, – ответила я. – Сегодня презентация. Вот и волновалась, готовится ли он, нервничает ли, уверен ли в себе…

Мне просто… так хотелось сказать Дилану, что его идея очень хорошая, что я верю в то, что он делает, и он такой молодец, что защищает своих коллег и так упорно и долго работал, чтобы все они к этому пришли. Я всегда в него верила, и не потому что мне платили, а потому что он – Дилан Джеймс, и он все сможет.

– Так напиши ему.

– Он мой номер заблокировал.

– Ты этого не знаешь, – ответила Тола. – В том-то и дело. Может, он его разблокирует и увидит твои сообщения. В крайнем случае отправишь благие намерения во вселенную и будешь жить дальше со спокойной душой.

– Не хочу я жить дальше. Я хочу его. – Боже, как странно говорить об этом вслух. Будто вселенная могла услышать и лишить меня последнего шанса.

– Знаешь, жизнь была намного проще, когда ты встречалась с неудачниками и те не задерживались надолго.

– Если бы я знала, что они надолго не задержатся, наверное, да, было бы проще, – ответила я. – Как жаль. Но это правда было легко. Никакого смятения чувств. А сейчас у меня будто все внутренности в узел скрутились и душа провалилась в задницу.

– Как поэтично, – усмехнулась Тола. – Напиши ему. Напиши что-то простое. Не надо никаких соплей. Одно предложение. А потом возвращайся в игру, Арести.

Я думала и остановилась на простой фразе:

Надеюсь, презентация пройдет хорошо. У тебя все получится, я знаю. А.

Само собой, ответа не последовало, и, разумеется, я считала часы и проверяла все соцсети, чтобы хоть что-то выяснить. Даже позвонила Эрику, надеясь, что Бен ему что-то сказал. Но царила полная тишина. Я предала свою команду и не могла узнать финальный счет.

Я поняла, что мне очень нужно поговорить с мамой. Сделала глубокий вдох и набрала номер. Первое из тяжких извинений, которые мне предстояли.

– Алло? – У нее был настороженный голос, будто мама ждала, что я снова начну кричать и перечислять ее грехи. Мне стало стыдно.

– Мам, привет, – сказала я и приготовилась к ее оправданиям и упрекам за то, что я ее игнорировала.

Но она вздохнула с облегчением и расплакалась.

Совершенно невыносимо, когда мама плачет из-за тебя, особенно если именно ты ее всегда утешала. Я пожалела, что это телефонный разговор.

– Ты позвонила, ты наконец позвонила! – воскликнула мама, и ее голос показался мне таким юным. Она снова всхлипнула.

– Мам, все нормально.

– Нет, не нормально, – горячо проговорила она. – Не нормально! Ты была права! Права насчет него, насчет того, что он сделал со мной. Моя… – она судорожно сглотнула, – …моя мама во мне бы разочаровалась.

– Я бы хотела ошибиться, но увы, – ответила я, – и я не хотела обижать тебя.

– Я вспоминаю время, когда ты приехала домой после университета и была несчастна. Не ходила на свидания, друзей у тебя не было. Вы с Диланом больше не разговаривали… – Я уставилась в потолок, пытаясь не расклеиться. – Мы с бабушкой тогда обсуждали, что можно сделать, как тебе помочь. Я хорошо это помню: мы устроились за кухонным столом, а ты пять дней как не выходила из комнаты. Мы сели с двумя бокалами красного, и я сказала: «Почему она не хочет влюбиться, познакомиться с кем-нибудь? Все время строит из себя такую независимую и все время одна! Я хочу, чтобы она влюбилась!» А твоя бабушка так печально на меня посмотрела… – Мама замолчала.

– И что сказала?

– «Она видит, что любовь сделала с тобой». Вот что она сказала, – сорвавшимся голосом проговорила мама.

Я вздохнула и поняла, что очень долго задерживала дыхание.

– Мне казалось, я все могу исправить. Я думала, что если буду идеальной матерью и идеальной женой, более веселой, любящей, независимой, мне удастся исправить его, тебя, нас. Но это так не работает.

– Вот и я учусь тому же, – горько усмехнулась я.

– Это не твоя битва, детка, а моя. И я одержу победу. Если ему нужен этот дом, ему придется иметь дело со мной.

У мамы и раньше случались эти приступы уверенности в себе; она и раньше уверяла, что в этот раз все будет лучше, а потом шла на попятный. Но сейчас она казалась такой уверенной и сильной; ей удалось меня впечатлить.

– Хорошо, мама.

– Ты мне не веришь, – тихо произнесла она. – Ничего. Сама увидишь.

– Надеюсь, – ответила я охрипшим от чувств голосом. – Я и сама наделала ошибок.

– Да уж, – укоризненно сказала она, – жаль, что я у нас сейчас в роли провинившейся, иначе я бы всыпала тебе по первое число! – Мама рассмеялась, и я тоже. – Ах, моя дорогая, о чем ты думала? Зачем обманывала Дилана? Зачем связалась с этой наследницей империи кошачьего корма?

– Наполнителя, мама, – поправила я. – Впрочем, какая разница. Ты права, я зря с ней связалась.

– Дилан всегда старался быть таким, каким его хотели видеть другие. Особенно отец. Он умел притвориться сильным, стать невидимым, а когда надо – проявить сочувствие. Изображал шута или дурачка. Этот мальчик примерял на себя все личности, пытаясь найти ту, за которую его бы полюбили.

Я поморщилась.

– Не надо, мам, мне и так плохо.

– Разве надо было что-то в нем улучшать?

– Нет, мам. – Я покачала головой. – Я просто хотела снова быть с ним рядом. Мне нужен был повод.

Я представила, как мама мудро закивала.

– Я знаю, было время, когда я… позволяла себе расклеиться, и весь дом держался на тебе. Ты готовила ужины, убиралась, сама гладила школьную форму. Ты спрашивала меня, как я себя чувствую, и делала все, чтобы починить мое разбитое сердце. Это было несправедливо.

Я ничего не ответила.

– Но Дилан был рядом, – тихо проговорила мама. – Он веселил тебя, держал за руку, сжег все мои хорошие сковородки. Он поддерживал тебя и следил, чтобы все у тебя было хорошо. Это и есть любовь, дорогая, так было всегда. Именно этого я для тебя хотела. Это было у твоих бабушки и дедушки. Они заботились друг о друге. На равных.

Я сжала губы.

– Он меня никогда не простит.

– В тебе говорят страх и гнев, Алисса. Не будь гордячкой, извинись. Ты сможешь все исправить.

– Все починить? – выпалила я, икая от сдерживаемых слез.

– В последний раз, дорогая, – сказала она. – И то потому, что ты сама заварила эту кашу.

Я выдохнула и почувствовала, что слезы подступили снова.

– Да, мам.

– Приезжай сегодня на ужин, я по тебе соскучилась. Вместе составим план. Решим, что делать с домом и с Диланом. Вместе придумаем, как все исправить.

Я и не догадывалась, что так долго ждала этих слов, пока она это не сказала. Слезы хлынули по щекам, будто все это время ждали разрешения.

Я села на поезд до маминого дома и снова проделала тот же ностальгический путь. В последнее время вся моя жизнь была пронизана ностальгией.

Мне было стыдно из-за того, как я повела себя с Диланом, и стыдно, что я снова в него влюбилась. Но главное, я стыдилась, что требовала от него говорить правду, а сама лгала. Будь я ему таким же другом, как пятнадцать лет назад, я бы сразу призналась, как только его увидела: эта женщина тебя не понимает, она не знает, какой ты на самом деле. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили таким, какой ты есть.

Мама крепко обняла меня, обхватила руками и покачала. Она вздохнула с облегчением, а я долго не хотела ее отпускать.

Она заказала пиццу, мы сели за стол с бутылкой хорошего вина, и я рассказала ей всю историю. Все с самого начала – и о том, как мне было одиноко, и как я волновалась, что отдала все своим бывшим, которые благодаря мне зажили прекрасной жизнью, даже ни разу не оглянувшись. Какую власть я в себе ощутила, хоть и ненадолго, когда основала «Ремонт судьбы».

– Алисса, ты помогала людям. Теперь тебе нужно понять, как делать это правильно. Без уловок, без манипуляций, без попыток контролировать чужую жизнь. Ты не сможешь помочь человеку, если он сам не хочет, чтобы ему помогли, – она показала на себя рукой, в которой держала бокал, – я тому пример.

Я заспорила, но она улыбнулась, взглянула на фотографию своих родителей на каминной полке, и ее глаза наполнились слезами.

– Любовь должна пугать лишь в самом начале, перед тем, как влюбляешься, – тихо проговорила мама. – Страшно только перед падением, дорогая. А после возникает чувство, что ты наконец дома.

Я потянулась через стол и сжала ее руку.

В этот момент в дверь позвонили, и мы удивленно переглянулись.

– Может, пиццу принесли раньше времени? Посмотрим кино на диване? Может, «Грязные танцы»?

Она открыла дверь, и ее голос посуровел.

– Яннис.

Отец.

Я встала, приготовившись к бою. Испугалась, что мама снова возьмется за старое.

Но мама заглянула на кухню и произнесла:

– Мы с твоим отцом пойдем поговорим. – Она подошла ко мне и поцеловала меня в лоб. – Иди прогуляйся, ладно? На полчаса. Можешь выйти через сад.

Я удивленно заморгала, увидев этот проблеск новой мамы, той, которой она обещала стать. Подобрала с кресла старую кофту с капюшоном и схватила ее за руку.

– Это не любовь, помнишь, да?

Она кивнула и повторила мои слова.

Я поцеловала маму в щеку и вышла в сад, даже не потрудившись открыть калитку: просто перекинула ноги через низкую садовую стену и спрыгнула в переулок. Здесь я выкурила свою первую в жизни сигарету – конечно же, с Диланом.

Еще до того, как выйти на улицу, я поняла, что эти полчаса станут ностальгической прогулкой по нашему прошлому. Да и могло ли быть иначе, если я думала только о нем?

Ты исчезла и не дала мне ни единого шанса, Али, услышала я голос Дилана в своей голове. Теперь мы квиты.

Я прошла мимо нашей старой школы, которая теперь казалась совсем маленькой. Увидела свой уголок, где пряталась от ребят на большой перемене, боясь заводить друзей, и читала книжку. Однажды ко мне подошел долговязый мальчик, прижал палец к губам и затряс головой. Другие мальчишки пришли его искать, осмотрелись и убежали. Оказалось, он в первые два дня в новой школе умудрился насолить компании школьных хулиганов.

– Можно я тут посижу? Пока они не уйдут? – спросил новенький и отодвинул с глаз непослушную темную челку.

Я закрыла книгу, участливо прищурилась и ответила:

– Можно, но взамен расскажешь мне что-нибудь интересное. И это должна быть правда!

Он долго думал, целых полминуты, а потом ответил:

– У меня смертельная арбузофобия.

Я давно так не смеялась. Остаток перемены он рассказывал, что если проглотить арбузную косточку, в животе вырастет арбузное дерево. Книжку я больше не открывала. Нам было по одиннадцать лет.

При мысли об этом у меня щемило в груди, и я свернула на соседнюю улицу, разглядывая изменившиеся дома. Прошла мимо пекарни, где пекли мои любимые маленькие лимонные пирожные, посыпанные сахарной пудрой. Мимо кофейни, куда все подростки летом приходили за кофе со льдом, и на улице выстраивалась очередь. Мимо аптеки, где мне прокололи уши, и магазинчика на углу, где мы однажды заплатили двадцатилетним ребятам, чтобы те купили нам пиво, а они вернулись, вручили нам мармеладных мишек и сдачу и велели не торопиться и наслаждаться детством.

Ноги сами вели меня вперед, но я знала, куда лежал мой путь – на улицу Дилана. Я ничего не могла с собой поделать. Хотела посмотреть на его дом, который не видела с тех пор, как выскользнула оттуда утром, терзаясь стыдом, презрением к себе и горем. Взгляну одним глазком, решила я. Помечтаю, как все могло бы иначе обернуться. Может, в окне гостиной мелькнет силуэт мистера Джеймса или во дворе – хвост соседской кошки. Один миг – больше мне не нужно. Минутка, чтобы попрощаться с прошлым.

И тут я увидела его.

Он стоял, прислонившись к потертой машине, и смотрел на свой дом. На нем был тот самый синий костюм с накрахмаленной белой рубашкой, застегнутой на все пуговицы. Дилан был похож на преуспевающего бизнесмена. Но к дому не подходил.

Он же говорил, что никогда не заходит внутрь. Приезжает, смотрит и уезжает, так и не получив того, зачем приехал. Что бы это ни было.

Я подошла, хотя не знала, готова ли услышать отповедь, которую заслужила. Правду и ничего кроме правды.

– И сегодня не зайдешь? – спросила я, держась на безопасном расстоянии. Дилан даже не посмотрел в мою сторону, лишь покачал головой и выдохнул, будто говоря: ну конечно. Конечно, это ты.

– Я никогда не захожу, – ответил он, не отрывая глаз от двери. – Ты приехала меня искать?

– Никогда бы не подумала, что найду тебя здесь, – сказала я. – Как прошла презентация?

И снова мы перебрасывали друг другу мячик, снова играли в вопрос-ответ. Мы могли продолжать так долго, главное было не смотреть друг другу в глаза.

– Удачно, – кивнул Дилан, – они берут «Пасхалку» под свое крыло, дают финансирование и поддержку этому и последующим проектам…

– Невероятно! – воскликнула я, пожалуй, слишком радуясь успеху этого предприятия.

– И… мне предложили работу.

– Я думала, «Пасхалка» и есть твоя работа. Они же инвесторы.

Дилан судорожно сглотнул и стиснул челюсть.

– Они инвестируют в «Пасхалку». Прийя и Бен останутся в «Пасхалке» и наберут новый персонал. А я буду работать над продвижением. Они решили… что я хорошо гожусь на эту роль, учитывая мои недавние «приключения». Я же теперь знаменитость.

Я поморщилась.

– А ты этого хочешь?

– Думаю, пора что-то менять. Перестать быть парнем, которого… нужно дрессировать. Девушка которого готова была заплатить состояние, чтобы он стал таким, как ей надо.

– Дил…

– Работа в Калифорнии. В Кремниевой долине. Уезжаю через пару недель.

– Совсем скоро…

Дилан пожал плечами и ничего не ответил.

– Я должна тебе все объяснить и извиниться. Это очень сложно…

– Сто тысяч – большие деньги. Уверен, у тебя были причины.

Я терпеть не могла этот его бесцветный равнодушный тон. Он притворялся, что ему все равно.

– Мама могла лишиться дома, а я… хотела ей помочь. Но в конце концов я отменила сделку и отказалась от денег.

Он встревоженно на меня посмотрел.

– А дом? Теперь она его потеряет?

Я покачала головой, а он кивнул и тихо произнес:

– Хорошо. Это очень хорошо.

Я попыталась понять, с чего начать, как все объяснить. Я не заготовила карточки, у меня не было инструкции и плана. Лишь три слова, засевшие в голове, как мантра: я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

– Я должна извиниться, Дилан, но не знаю, с чего начать…

Он пожал плечами и посмотрел на дверь отцовского дома. Дилан снова стал таким, каким был месяц назад, когда мы снова встретились. Настороженным, безразличным, холодным. Улыбавшимся всем, кроме меня.

– Я тебя не виню, Али. Я никогда не был идеальным, согласись? Мы с тобой знали это с самого начала. – Он замолчал, видимо, решая, продолжать или нет. – Просто обидно, когда единственный человек, который вроде бы всегда принимал тебя таким, какой ты есть…

Я хотела вмешаться, но Дилан мне не разрешил.

– Но ничего. Наши ребята останутся здесь и будут жить своей жизнью, а я начну с нуля в Штатах. Больше не буду руководить командой и переживать, что подведу ребят или доверюсь тому, кому не стоит доверять. Смогу попробовать себя в новом амплуа. Примерить новый образ.

– Ты был хорошим лидером, – тихо проговорила я. – Тебе подходил этот образ.

Дилан покачал головой.

– Нет, он подходил ей.

Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы он взглянул на меня и перестал упрямо притворяться, будто меня нет рядом, будто он тихо разговаривает с воздухом.

– А как же маленький домик около парка? Собака, оранжевые стены, воскресные барбекю? В Калифорнии днем с огнем не сыщешь приличный йоркширский пудинг.

Дилан снова пожал плечами.

– Мечты меняются.

– Я… ты на самом деле этого хочешь? – спросила я.

Он рассмеялся.

– В чем дело, теперь тебя заботит, чего хочу я? А ты попробуй ответить: чего хочешь ты?

Он повернулся ко мне, и я пожалела о своем желании. В его глазах было такое разочарование. Не неприязненная издевка, как при нашей первой встрече – нет, в этот раз Дилан в самом деле меня ненавидел.

– Дело не во мне.

– Нет, Али, неправда. Дело всегда было в тебе. Ты всегда пыталась исправить людей вокруг себя, чтобы те стали лучше, чем есть. Сначала своих родителей, потом меня. Ты напилась, призналась мне в любви пятнадцать лет назад и сбежала, а расхлебывать пришлось мне. Как это дело не в тебе, Али? Конечно, в тебе! А главное, ты до сих пор не знаешь, чего хочешь!

Дилан охрип, глаза требовали ответа. Мы стояли друг к другу лицом, я не могла пошевелиться.

Я хочу тебя, я хочу нас, хотелось сказать мне. Но я уничтожила его шансы на нормальную жизнь здесь. А в США у него была возможность начать заново, стать другим человеком. Стать свободным. Я и так слишком много у него отняла, я не могла отнять еще и новое начало. Если любишь, надо уметь отпускать, раз так будет лучше для другого.

И я промолчала.

Я покачала головой, а Дилан снова горько усмехнулся.

– Знаешь, что самое смешное? – спросил он. – Если бы ты мне все рассказала, я бы подыграл. Изобразил бы идеального жениха, ведь мне казалось, что только так я чего-то стою. Но как выяснилось этого все равно мало.

– Не в этом… – Я шагнула к нему, но он отпрянул.

– Если бы ты доверилась мне и честно рассказала о проблеме с маминым домом, я бы помог. Ты знаешь. – Дилан посмотрел мне в глаза, а я не смогла спорить. Мой прекрасный друг.

– Я знаю, извинениями делу не поможешь, но я правда прошу прощения. Сначала ты меня ненавидел, и я тебя ненавидела, а потом… у меня появилась возможность вновь стать твоим другом.

Дилан покачал головой.

– Ты делала это не ради меня, а ради нее.

– Я думала, ты счастлив!

– А мне казалось, если я притворюсь счастливым, то смогу тебя удержать, – вздохнул он. – Видимо, за эти годы я совсем не поумнел. А теперь начну с нуля – новая жизнь, новые друзья, новая работа. И перед всеми этими новыми людьми смогу снова, играть по сценарию, притворяться, будто знаю, что делаю.

Тут я не сдержалась.

– Ты можешь не ехать.

Дилан посмотрел мне в глаза, удержал мой взгляд, и мне захотелось отвернуться.

– Смелее, Али, ты можешь назвать хоть одну причину, почему я должен остаться? – Он склонил голову набок. – Сколько месяцев дрессировки мне еще понадобится?

– Нет, ты не понимаешь… – Я зажала рот рукой. Я была во всем виновата. Ничего уже не исправить. В этот раз не выйдет. Я не заслуживала его прощения.

Дилан разочарованно на меня посмотрел и хрипло произнес:

– Ты понимаешь, что это ты несчастна, это у тебя такая скучная жизнь, что тебе отчаянно хочется все контролировать и таким образом оберегать себя, чтобы не дай бог не начать жить? Что это тебя больше заботит, как все выглядит со стороны, а на свои чувства тебе плевать? Это ты больше всех притворяешься.

Я сжала губы и кивнула. Он был прав.

Дилан отошел от машины и открыл дверь. Его лицо стало непроницаемым.

– Тогда вот тебе мой подарок, Арести – я в свое время его не удостоился. Я прощаюсь с тобой. Это конец.

Он сел в машину, а я стояла на тротуаре и молча смотрела, как он уезжает.

Когда я вернулась домой, отец уже ушел, а мама была в прекрасном настроении. Не нервно притворялась жизнерадостной. Она на самом деле была счастлива. Мы съели пиццу на диване, как и собирались, она обняла меня за плечи, мы свернулись калачиком под пледом и посмотрели фильм. Потом я поднялась в свою детскую комнату и легла в детскую кровать совершенно без сил. Мама подоткнула одеяло и убрала волосы с моего лица, как в детстве.

– Я продам этот дом, – прошептала она, будто рассказывая сказку. – И куплю собственный, который смогу наполнить красотой и своими воспоминаниями. Ты будешь приезжать ко мне, и мы будем пить вино во дворике. Там не останется старой памяти о тебе, обо мне, о нас с отцом.

– Но память о бабушке тоже потеряется, – пробормотала я.

Мама улыбнулась и покачала головой.

– У меня тысяча воспоминаний о бабушке и дедушке, они разбросаны по всему свету. Пора мне сделать что-то для себя. И тебе, дорогая, пора начать жить для себя. Нас ждет что-то хорошее, я чувствую. Настало время смелых решений, что скажешь?

Я кивнула.

– Будет страшно, но я готова, – сказала она себе, и меня вдруг охватила гордость за маму. Она наконец решилась жить дальше.

Я подумала о Дилане. Вспомнила его красивое и хмурое лицо под уличным фонарем, когда он попросил меня назвать причину остаться. Я тогда решила, что отпускаю его и делаю ему подарок. Но это был самообман. Я побоялась сделать шаг.

– Да, – ответила я, – ты готова.

И я. Я тоже была готова.