На обратном пути в поезде я прокручивала в голове сотни разных способов сказать Дилану правду о том, в чем заключается вторая часть моего задания. Но он выглядел таким счастливым и так охотно рассказывал мне о своей жизни, будто внутри него повернули перекрытый прежде кран. И я не смогла сопротивляться. Мне захотелось собрать все пропущенные годы, сложить их вместе и запомнить. Словно я была рядом все это время.

Я тоже поведала Дилану о своих бывших и дружбе с Толой. Он прав: только люди, которые знали тебя с самого детства, способны в полной мере понять, что ты за человек и что тебе пришлось преодолеть. Только они могут оценить, какой путь ты прошла, и гордиться этим. Это было очень приятно.

По пути домой я написала Толе и Эрику; те порадовались, что мы поговорили о браке и я хорошо поработала. Правда, я умолчала, что у нас с Диланом состоялся разговор по душам: не хотела, чтобы они решили, будто я пользуюсь своим другом. Одно дело устраивать личную жизнь почти незнакомого человека, который меня бесит, и совсем другое – манипулировать Диланом, когда мы снова сблизились. Я представила, как помогаю ему спланировать грандиозное предложение руки и сердца, фотографирую счастливую пару и поздравляю их на вечеринке в честь помолвки. Стою на свадьбе в первом ряду. Это было ужасно.

– Итак, Али, пять поводов для радости, – сказал Дилан, когда мы ехали в поезде, и сонно прочертил пальцем кружочки на столике между нами.

– Игровые автоматы, рыба с картошкой, чайка, которая тебя протаранила… – Я считала вслух, хохоча, а он кинул в меня скомканный чек. – Запах моря и… возможность снова с тобой смеяться. Прости за эти розовые сопли. – Я брезгливо сморщила нос. Я все еще играла роль. На самом деле я хотела сказать: ты. Все пять поводов для радости – это ты, спасибо тебе, что сделал это, что был честен со мной, что когда-то любил меня. Но то, что творится между нами сейчас, меня убивает.

Я швырнула в него чеком.

– А твои пять поводов?

Он улыбнулся так ласково, что мне поплохело.

– Каждая минута сегодняшнего дня. Все. Все было идеально.

Я изогнула бровь.

– Даже нападение чайки?

– Ты же смеялась. Значит, не зря она на меня напала.

Я закатила глаза.

– Ладно, обаяшка, ты понимаешь, что на меня твои уловки не действуют?

Он рассмеялся.

– Это тебе так кажется, зануда.

– Зануды однажды унаследуют землю, Дилан, мы сидим и потихоньку собираем данные. Помни об этом. – Я показала ему язык, и Дилан снова рассмеялся: такой беспечный, такой расслабленный.

О боже, из этой ситуации никак не выпутаться: кто-нибудь обязательно пострадает. Я обману Дилана, разочарую Ники, испорчу отношения Эрика и Бена, хотя те не успели толком начаться… А мама? Она навсегда застрянет в токсичной связи с отцом.

Но она ведь взрослый человек. Она должна сама за себя отвечать. То, что поначалу выходило у меня случайно и являлось легким психологическим воздействием, теперь приобрело слишком серьезный масштаб. Я вмешивалась в жизнь людей.

Поезд тарахтел по рельсам, мы привыкли к медленному перестуку колес. Я глядела в окно в сгущающиеся сумерки.

Я не могла оставить это как есть. Я заварила эту кашу и не могла просто уйти, не наведя порядок. Недаром говорят: если бросить операцию на сердце на середине, это будет убийство.

Я скажу маме, что не раздобыла денег.

Что выбрала Дилана вместо нее. Прямо с этого поезда пересяду на другой и поеду к ней. Я должна сделать это немедленно. Она не захочет, чтобы я обижала Дилана, она тоже его любила.

Поезд медленно полз вперед, а в моей голове роились воспоминания. Хотя я радовалась нашей дружбе, которая одновременно казалась и новой, и привычной, к восторгу примешивался страх: мысль, что Дилан когда-то меня любил, хоть и недолго, кружила голову. Я представляла другую жизнь и знала, что если позволю себе задержаться в этом альтернативном мире, то никогда не вернусь.

Когда поезд остановился на станции, я попыталась объяснить, что мне надо ехать к маме. Попыталась уклониться от объятий, но Дилан все же меня обнял. Обхватил руками на платформе, прижал к себе, а я постаралась не вдыхать его запах. Постаралась притвориться, что ничего не изменилось.

– Передай привет маме, – прошептал он и разомкнул объятия. – Скажи, что я скучаю по ее маргаритам со смертельной дозой текилы.

Я кивнула, поджав губы, и зашагала через вестибюль, мечтая скорее покончить с этой пыткой. Я все исправлю, даже если придется подвести маму.

Я села на тот же поезд, на котором мы столько раз ездили вместе, и вспомнила, что сказал сегодня Дилан. Я упомянула, мол, странно, что мы раньше с ним не встретились, ведь наши родители до сих пор жили на одной улице. А он ответил, что почти никогда не приезжает туда. Точнее, приезжает, но не навещает отца.

– Как это? – спросила я, и он вздохнул.

– Раз в месяц я приезжаю и паркуюсь у отцовского дома. Повторяю про себя все, что накопилось, все, что хочу ему сказать. Про свои успехи на работе, вкусное блюдо в ресторане, которое ему наверняка понравится, про то, как тренируюсь в воскресенье и бью собственные рекорды. Я стою у дома и минут двадцать просто смотрю на входную дверь. А потом уезжаю.

– Но почему?

– Потому что все будет не так, как я представляю, – пожал плечами Дилан. – Он скажет что-нибудь, я разозлюсь, мы поссоримся, и я пожалею, что вообще пришел. Раньше я хотел, чтобы у меня с отцом были отношения, как у вас с мамой. Но, видимо, не всем это дано.

А какие отношения у нас с мамой? Я шла по своей старой улице и думала. Созависимость, взаимные обиды, любовь, чувство вины? Я любила ее больше всего на свете и сильнее всего боялась стать на нее похожей.

Я остановилась у дома и почувствовала, как меня захлестывает волна горя. Представила сидящую под магнолией бабушку и нашего старого кота Банана, трущегося о ее ноги. Вспомнила дни рождения, надувной замок на заднем дворе. Вспомнила, как сотни раз сидела на этой стене и ждала Дилана. Как мы катались на великах, шли в кино, тайком сбегали на вечеринки.

Все эти воспоминания уйдут вместе с домом.

Я представила мамино лицо: я начну извиняться, а она попытается скрыть разочарование. Представила ее отчаяние, когда она начнет искать однокомнатные квартиры, чтобы остаться жить рядом с подругами, или переедет в другой район, где у нее совсем не окажется друзей. Как будет притворяться, что довольна, потому что не захочет меня расстраивать. Боже. Я устала от одних лишь этих мыслей.

Я открыла дверь своим ключом и уловила запах готовящейся еды. Жар из кухни проникал в коридор. Мама громко слушала музыку, подпевала и смеялась. Может, не надо ей сегодня говорить? Пусть подольше побудет счастливой? А завтра схожу в банк и узнаю про кредит.

Снова послышался мамин смех, я завернула за угол. Она, стоя у плиты, солила что-то в сковородке; отец стоял сзади, обнимал ее за талию и целовал в шею. Я и раньше видела их такими, но, как ни странно, родители никогда так себя не вели, когда были женаты. Только покинув маму, он стал проявлять к ней ласку и вести себя так, будто любил ее. Это было еще до того, как бабушка поселилась с нами. До того, как мы поклялись, что заслуживаем большего и не станем мириться с мужчинами, которые используют нас и выбрасывают. Но несмотря на эту клятву отец был здесь.

Я вскипела, подошла к радиоприемнику и выключила его. Мама вздрогнула.

– Алисса… – Она запахнула халат, начав придумывать оправдания. На лице лихорадочно сменялись эмоции. Стыд, смущение, неуверенность, отрицание. Надежда? Мама казалась такой счастливой, и я ненавидела ее за это.

– Даже не знаю, кто больше дура – я или ты, – выпалила я.

– Алисса, не смей так разговаривать с матерью, – попытался вмешаться отец, но я рассмеялась ему в лицо.

– Ты вообще не имеешь права со мной говорить. – Я повернулась к маме и посмотрела ей в глаза. – Нет, теперь я понимаю, что самая большая дура – это я. Ведь это я подставляюсь, я лезу из кожи вон, чтобы раздобыть деньги и заплатить ему, чтобы ты сохранила дом. Сохранила независимость, память, связь со своими корнями. А ты все равно выбираешь его!

– Алисса… – Мама в ужасе смотрела на меня, ее глаза округлились, но я увидела в них не только страх, но и гнев.

– Ты же знаешь, что он никогда не любил тебя, никогда не любил нас? Его интересует только власть над тобой. Вот почему он вернулся после развода. А теперь собирается отнять твой дом, а ты его привечаешь?

Мне было невыносимо на нее смотреть. Чего ради я распыляюсь? Я годами собирала по кусочкам ее разбитое сердце, а она все равно летит к нему, как мотылек на пламя. Чтобы потом я все исправляла, как будто я здесь взрослая!

– Алисса, у нас с твоей мамой… – заговорил отец, и я повернулась к нему.

– А твоя жена в курсе, где ты? – с отвращением спросила я. – Дети ждут тебя дома, мечтают, чтобы ты уделил им внимание, как мечтала я, когда ты изменял матери?

– Алисса, это несправедливо.

Я всплеснула руками.

– Ну ты же взрослый. У действий есть последствия, вот и разбирайся с ними.

Чуть не плача от злости – я в жизни так не злилась – я повернулась к матери.

– Ты хоть знаешь, на что мне пришлось пойти, чтобы раздобыть эти деньги? Деньги, которые ты собиралась отдать ему? Знаешь, скольких людей я могла обидеть, потому что хотела, чтобы ты была счастлива? Нет, не знаешь, мама; ты даже не спрашивала. Ты просто хотела, чтобы я решила твою проблему. Как делала всегда.

Слезы катились по маминым щекам. Она отошла от отца, в ужасе глядя мне в глаза.

– Мне стыдно за тебя, и бабушке тоже было бы стыдно! Оставайся в своем доме или теряй его, если хочешь, можешь снова с отцом съехаться! Делай, что хочешь, мне уже все равно.

Я вышла за порог, захлопнула за собой дверь, отошла на три улицы от дома и только тогда расплакалась.

Проблема в том, что только один человек на свете мог меня понять. Дилан.

Но звонить ему было нельзя. Мне хотелось броситься к нему и позволить себя утешить, как раньше. Перестать думать, что когда-то он любил меня, и окажись я немного смелее, жила бы сейчас с ним у него дома на другом конце города. Я готовила бы ужин, а он откупоривал вино и просил поделиться мыслями насчет его бизнеса. У нас была бы целая общая жизнь, и в этой жизни я не сидела бы в электричке с потекшей тушью и не возвращалась бы к себе в маленькую обшарпанную квартирку.

«Спасибо за сегодня. Поводов для радости было больше пяти. А.»

Я не отправляла сообщение несколько секунд, раздумывала, можно ли такое посылать. Безопасно ли это. Но послать сообщение лучше, чем звонить.

О боже, мне теперь не нужны деньги! Не нужно заканчивать это дело. Я могла все прекратить.

Я нажала на кнопку вызова, вдруг преисполнившись решимости.

На том конце сняли трубку, а я даже не вслушалась, кто именно.

– Дил, это…

– Алисса! – восторженно заверещала Ники. – Хорошо, что ты позвонила!

Я что, случайно набрала номер Ники?

Я посмотрела на экран телефона, но там было написано «Дилан».

– Прости, что помешала, Ники, звоню насчет правок в шаблоне презентации. Дилан рядом?

Порой я сама себя пугала своей способностью быстро и без оглядки врать. Руки затряслись.

– О… он в душе, дорогая, я совсем его загоняла, понимаешь, о чем я? – Ники рассмеялась, а мои внутренности скрутились в тугой узел. Она шепотом проговорила: – Хочу тебя поблагодарить. Уж не знаю, что ты ему сказала и что там у вас происходит, но он как-то проникся романтикой и брачным вопросом… Кажется, его это уже не пугает! Он снова стал собой! Я хочу записать его на курсы SMM. Может, Тола что-нибудь порекомендует?

Я переключилась в режим автопилота.

– Да, конечно. С радостью помогу.

– Ладно, дорогая, не хочу, чтобы он сегодня работал. Мы собирались ужинать. Дилан хочет установить правило: никаких телефонов за ужином. Мило, правда?

– Очень мило. Тогда поговорим потом, – промямлила я, и она повесила трубку.

После этого разговора я полезла в сумочку за расческой и палеткой, почистила резинку от волос и накрасила губы, подстраиваясь под толчки электрички, как всякий опытный лондонец.

Я зашла к себе переодеться, опрокинула стаканчик водки с остатками апельсинового сока из пакета и сразу вышла на улицу.

Я должна была сделать что-то для себя. Чтобы мне снова стало хорошо. Вспомнить, ради чего я стараюсь. Я юркнула в тускло освещенную дверь «Зидарио» в одном из переулков рядом с Тоттенхэм-Корт-роуд, села за столик в углу в темном зале на первом этаже и расслабилась.

«Зидарио» был не самым шикарным из моих любимых ресторанов, но мне здесь нравилось. Среди мягких темно-красных ковров и кирпичных стен я чувствовала себя, как в пещере, укрытая от всего мира. Официант даже не моргнул, когда я сказала, что буду одна. Я заказала огромный бокал мальбека, почти сырой стейк с кровью и картофель дофинуаз. Решила, что сегодня заслужила картофель, запеченный в сливках и со сливочным маслом.

Я достала книгу и попыталась раствориться в окружающей атмосфере. Забота о себе. Любовь к себе. Я умела себя баловать. Но прочитав одну и ту же строчку пять раз и обнаружив, что выпила все вино, а еду еще не принесли, я вынуждена была признать: мой метод не действует.

Мне не полегчало. Я все оглядывалась по сторонам, словно искала кого-то, кто мог бы мне помочь. Мне не хватало моих друзей. Хотелось подтрунивать над Эриком и шутить над Толой, когда она называла что-то «олдскульным». Чтобы Дилан был рядом, и я придумывала, о чем говорят люди за другими столиками, а Бен забрал бы у меня бокал моего вина и заменил его более изысканным, и велел бы мне пить маленькими глоточками и смаковать. А с Прийей мы сели бы в уголок и стали смеяться над тупыми разговорами парней, которые те вели, когда думали, что она слушает музыку в наушниках.

Моя система заботы о себе сломалась. Я больше не чувствовала себя сильной и умной женщиной, решившей провести вечер в приятном одиночестве.

Я просто чувствовала себя одинокой.