Время до встречи с колдуньями тянулось медленно, и я решила пока приготовиться к школе и сложить в рюкзак учебники. Послезавтра начало занятий. У нас тут столько всего случилось, что школа от меня куда-то отодвинулась. Я опять иду в незнакомый класс, но меня это ничуть не волновало. Наверное, я привыкла к переездам.

Потом Мабуся мне рассказывала, как она живёт у себя в Квебеке, о своём счастливом детстве, о зимах со снегом, которые длятся чуть ли не шесть месяцев, и о своей работе – она портниха и вот уже сорок лет шьёт разные платья.

– Жасинта, дорогая, нам пора собираться, – прервала свой рассказ Мабуся.

Бледное январское солнце посылало последние лучи, так что одеваться нужно было потеплее.

– Обязательно надень мою шапочку. Я буду рада посмотреть, идёт ли она тебе!

– Ещё как идет! Прямо бежит. Я только в ней и хожу.

Счастливая Мабусина улыбка вознаградила меня за враньё. Шапка на вид – просто жуть, зато тёплая. А что ещё требуется зимой от шапки?

Обе колдуньи уже ждали возле булочной. Они увидели нас издалека и прямо-таки уставились на мою удивительную бабушку, которая шла рядом со мной.

– Одиль, Аделаида, познакомьтесь, пожалуйста, Модестина Пантут, Мабуся, моя бабушка. Она неожиданно приехала вчера вечером, и я так рада, что есть кому мне помочь.

– Добрый вечер, медам, – поздоровалась бабушка.

Обе колдуньи рассмотрели бабушку с головы до пяток и с особым любопытством остановили взгляд на её шлёпках на босу ногу. Как-никак, всё-таки зима! Но почему-то шлёпки им особенно понравились, и глаза у них загорелись, как лампочки на ёлке.

– Добрый вечер, Модестина, – сказала Одиль. – Добро пожаловать в Жизе-ле-Вьолет. Я думаю, Жасинта всё уже вам рассказала.

– До последней точки! Признаюсь, что история очень увлекательная. И нуждается в продолжении.

– Тогда следуйте за мной, – шёпотом сказала Аделаида.

Цветочница пошарила у себя в кармане и извлекла из него небольшой ключ. Им она отперла дверь булочной, на которой по-прежнему висела табличка «Закрыто». Динь! – раздалось в тишине, и Мабуся вздрогнула. В магазине было темно, и на полках ни хлеба, ни сдобы, ни пирожных.

– Неужели всё продано? – удивилась я.

– Продано, отдано или выброшено на ветер.

– Почему? – снова удивилась я.

– Мы любим нашу сестрицу Жинет, но порой она выкидывает престранные штуки.

– Например, возьмёт и исчезнет, – подхватила Аделаида. – Иногда на полдня, а иногда на несколько недель.

Кровь застыла у меня в жилах от её слов. Колдунья отправилась отдыхать, а мои бедные родители пусть себе пыхтят, как грузовые баржи.

– Я чувствую, что в тебе разгорается гнев, Жасинта, – снова заговорила Одиль, – но до того, как он вспыхнет, ты должна выслушать историю нашей сестры.

Она повела нас вглубь магазина, и мы остановились перед маленькой дверцей в заднем помещении. Нам придётся согнуться в три погибели, чтобы через неё пройти. Одиль наклонилась к дверной ручке и промурлыкала очень странную мелодию с совершенно непонятными звуками. Что-то вроде МУКЛУДЗИКОРУН (не уверена, что записала правильно). Потом она отступила на шаг назад. Вместо неё у двери встала её сестра и промурлыкала продолжение «МОПЛЮКРЯЗУНОФТ» (я ещё больше сомневаюсь, правильно ли записала).

И КРСТ! Дверца, скрипя петлями, открылась.

Ладно. Для колдуний, наверное, самое обычное дело. Мы все согнулись, чтобы не разбить себе головы, и оказались в полной тьме, пахнущей затхлостью. Одиль пошарила по стене, нашла выключатель, и в одно мгновенье комната осветилась. Все стены были заклеены афишами балетных спектаклей и портретами балерин из Опера[6]. А ещё тут была небольшая витрина с пачками всех размеров. И другая с пуантами. Одним словом, мы попали в музей. Настоящий музей, посвящённый классическому балету.

– Это и есть тайна Жинет? – спросила я. – Она любит танцевать?

– Любит не то слово! Танец – её страсть, – вздохнула Одиль.

– Я расскажу вам её историю, – спокойно предложила Аделаида. – Жинет наша младшая сестра. Едва только она начала ходить, как в ней обнаружилась страсть к классическому танцу. Она крутилась и вертелась без устали и делала всевозможные антраша и па [7]. Она думала только о классическом балете и мечтала выступать на подмостках парижской Оперы, пусть хотя бы в кордебалете [8].

– Когда ей исполнилось семь лет, – продолжила рассказ Одиль, – она решила поступить в известную балетную школу. Дня приёмных экзаменов она ждала со страстным нетерпением. Но когда вошла в зал, то услышала издёвки родителей, смех детей и сердитые окрики преподавателей.

Жинет горько расплакалась и убежала. С этого дня она больше слышать не хотела ни о каких танцах.

– Теперь для меня кое-что прояснилось, – сказала Мабуся. – Уж не называется ли эта известная школа – «Школа „Листожор“»?

– Да, именно так она называется.

– А её директора не зовут ли Гегезипп?

– Нет, в то время её директором был Эварист, отец Гегезиппа.

Многое прояснилось и у меня в голове. Но остались и тёмные пятна.

– А почему преподаватели, родители и дети так плохо встретили Жинет?

– Видишь ли, Жасинта, – снова заговорила Одиль, – всё это случилось несколько десятков лет тому назад. Мы тогда жили в лесу, и жили очень бедно, одевались кое-как. К тому же все в округе знали, что мы колдуньи, а к колдуньям мало кто относится доброжелательно. И вот, когда наша маленькая сестрица заявилась в известную школу в заплатанной юбчонке и стоптанных башмаках, над ней стали смеяться, вместо того чтобы поддержать и ободрить.

– Так мы узнали, что горожане не желают знаться с колдуньями.

– Урок оказался слишком жестоким для бедной Жинет, – теперь вздохнула и Аделаида.

– Так обидеть маленькую девочку! – возмутилась Мабуся. – Да этот Эварист Листожор и все его помощники заслуживают одного – тюрьмы!

– А тебе не кажется, что это слишком жестокое наказание? – засомневалась я.

– Ничуть, табарнак его побери, – отозвалась Мабуся.

Энергичная Мабусина речь немного разрядила атмосферу и прогнала облако печали, которым окутало двух колдуний горькое воспоминание.

– С тех пор Жинет больше не танцевала? – продолжила я свои расспросы.

– Насколько нам известно, нет, – ответила Аделаида. – Она вычеркнула танцы из своей жизни и научилась великолепно печь хлеб. У неё лучший хлеб и булочки в городе. Конечно, если она не прибавит к ним вредного заклятия.

– А почему она так озлобилась на мою семью?

– Жинет не танцует, но, как видно, не простила детской обиды. До сих пор с людьми, которые работают в школе «Листожор», происходят очень странные вещи. Например, один новый преподаватель классического танца стал вести себя необычным образом: как только услышит музыку, начинает трясти головой, как будто он длинноволосый любитель рока.

– А он лысый, и это очень смешно, – улыбнулась Одиль.

– Многие преподаватели, мужчины и женщины, вынуждены были уволиться из-за неожиданных странностей. Мы полагаем, не обошлось без колдовства Жинет. Все они покупали хлеб в её булочной и работали в школе «Листожор».

– Как мама!

– Думаю, так Жинет по мелочи мстила за своё огромное унижение.

В маленькой комнатке повисла тишина.

– А музей? Он откуда? – спросила Мабуся.

– Мы с Одиль обнаружили его совсем недавно. Похоже, страсть к балету не остыла у Жинет. И музей тому свидетельство. Она тайком собирала фотографии и афиши и вот – создала свой заповедный сад.

– А если она узнает, что мы вам его показали, то страшно рассердится, так что никому ни слова!

– Так что же делать с моими родителями и собакой?

– Будем искать античары. Дайте нам ещё два дня.

– Целых два дня? Это так долго…

Мы попрощались с колдуньями, которые стали нам друзьями, и молча вернулись домой. Мне и Мабусе было жалко Жинет.

– Мабуся, а почему все стали смеяться над маленькой девочкой?

– Знаешь, Жасинта, люди пугаются чужаков и ведут себя как бакланы.

– Бакланы?

– Балбесы, тупицы, кувалды, называй как хочешь. Я бы очень хотела поговорить с этой Жинет.

– О чём?

– Почему не попробовать всё уладить? Но мы с тобой всё обсудим позже, детка. Завтра тебе идти в школу, так что ложись пораньше, чтобы утром быть как штык.

Мабуся крепко меня обняла и звонко расцеловала. Не могу сказать, что я люблю эти телячьи нежности… А последняя её фраза, я думаю, означает: «чтобы я была в форме и в хорошем настроении».

Если и дальше так пойдёт, я скоро стану полиглотом.