Ада стояла в империи на дощатой платформе вокзала с мешком в руках. Он был набит теми же вещами, с которыми она приехала почти месяц назад, только на этот раз, в отличие от предыдущего, помимо скромной суммы, что она смогла отложить для себя, и последней оставшейся кроны, она сэкономила достаточно, чтобы купить билет на большой корабль.
Кроме того, в кармане у нее лежало письмо, которое принес ей Майкл, почтальон. Она сидела, съежившись, в товарном вагоне, как вдруг услышала, как кто-то зовет ее по имени, но, поскольку она скрывалась, то сначала не ответила. Затем ее позвали снова, и наконец в дверном проеме показалось чье-то лицо. Майкл улыбнулся, увидев ее, и вытащил конверт из своей сумки.
– Я почти все утро разыскиваю вас. Я знаю, вы так долго ждали этого письма.
Ада в шоке уставилась на него.
– Это не мистер Освальд прислал тебя? – спросила она с тревогой в голосе.
– Мистер Освальд? Нет. Я не разговаривал с мистером Освальдом, мисс. Только с кухаркой. Когда я подошел к дому, она сказала мне, что вы ушли. Она чуть не захлопнула дверь у меня перед носом, но мне все же удалось спросить ее, куда вы ушли, и она пробормотала что-то о товарном вагоне в зарослях.
– Кухарка?
– Да, мисс. С мистером Освальдом я не говорил, клянусь.
«Ну еще бы», – подумала Ада. Она представила, с каким самодовольством Антуанетта говорит, что Ада ушла. Антуанетта никогда не любила ее, и Ада никак не могла – хоть убейся – взять в толк почему. Возможно, она бы решилась выяснить это, вернувшись в дом и прямо спросив Антуанетту, но подобные мысли улетучились при виде конверта, который протягивал ей Майкл. Ада медленно подползла к нему и взяла письмо. Узнав мамин почерк, она почувствовала слезы на глазах.
– Вы в порядке? – спросил Майкл, и Ада кивнула, хотя, по правде говоря, ответ зависел от того, что она прочтет в письме.
Спустя годы Майкл вернется в Вирджинию, откуда он был родом, и в местечке под названием Кантон-Хиллз откроет службу доставки посылок, которой будет руководить в течение сорока пяти лет, прежде чем передаст ее сыну. Это предприятие окажется достаточно успешным, чтобы Майкл приобрел дом и наполнил его всевозможными предметами на свой вкус, включая граммофон, ледник и набор медных подсвечников. Но в тот день он просто вручил Аде конверт, затем откашлялся и пустился в обратный путь, углубляясь в джунгли с почтовой сумкой на боку.
Теперь, стоя на платформе, Ада окинула взглядом рельсы. Вот уже сорок минут, положив мешок у ног, она ждала поезда, который отвезет ее в Колон. Она сунула руку в карман платья, вытащила письмо и перечитала.
Драгоценная моя Ада,
Я довольно долго провозилась, пока писала это, не зная, что сказать и будучи такой малограмотной. Твое Отбытие оглоушило меня, хоть я и знаю, какая ты. Знаю, что ты всегда была без корней, не Дерево, а Листок, подхваченный ветром. Я переживала за тебя, поэтому Обрадовалась, когда получила твое письмо. Обрадовалась, что ты в порядке и никуда не вляпалась. Поэтому я поделюсь с тобой новостями. По большой удаче и по милости Божьей к нам пришел Доктор и провел процедуру Миллисент. Доктор считает, что с ней все будет хорошо. Теперь ты можешь к нам вернуться. Мы заждались тебя, приезжай, как только сможешь. Возвращайся домой. Листок может снова вырасти на Дереве.
Посылаю это со всей Любовью от твоей мамы
Ада убрала письмо и так сжала пальцы, что ногти впились в ладони, до того счастливая, что, казалось, вот-вот лопнет. Все это время она боялась, очень боялась, что не заработает достаточно денег, что время уйдет и Миллисент не выживет. Но с Миллисент все было в порядке. На дом приходил врач. Аде было почти безразлично, что ее старания оказались напрасными. Пять фунтов, что она отправила, вероятно, еще даже не дошли до них. Но ей по большому счету это было неважно. Ей было важно только то, что Миллисент здорова.
Омар смотрел в окно под перестук колес и пыхтение поезда. После того как полицейский убежал, протест приобрел характер праздника – люди запускали петарды и пели, – и, хотя Омар был, как и все, в приподнятом настроении, у него вышел долгий день, и он наконец был готов отправиться домой.
Поезд делал обычные остановки, и Омар разглядывал все, что проплывало мимо, – города и телеграфные столбы, пальмы и холмы. Когда поезд приблизился к Империи, Омар почувствовал, как напрягся. Даже находясь в вагоне, он слышал звук бурения, чувствовал горький запах дыма. Работа не прекращалась. И не прекратится до тех пор, пока канал не свяжет два океана, а девятимильный участок Кулебрской выемки, где Омар провел последние шесть месяцев своей жизни, станет лишь частью большей выемки, которая перепашет Панаму. Конечно, он всегда это знал, но теперь стал воспринимать все иначе – не столько как обещание, сколько как боль – и понял, что больше туда не вернется.
Омар отвел взгляд. В окнах по другую сторону вагона он увидел мельком желто-коричневый проблеск. Или ему показалось? Он встал, вглядываясь в новых пассажиров, которые шли по проходу, но так и не смог разглядеть знакомые цвета. Они могли принадлежать только одному-единственному человеку. Раздался свисток поезда. Быстро, не раздумывая, Омар встал со своего места, протиснулся мимо всех, кто стоял в проходе, и сошел с поезда.
Ада не поняла, откуда он взялся. Она смотрела назад, на дом Освальдов, молясь, чтобы ни мистер Освальд, ни Антуанетта не нашли ее здесь, внизу, а когда обернулась, то увидела, что Омар направляется к ней через платформу. Его одежда была мятой и грязной, а когда он подошел ближе и снял шляпу, она заметила порез на его губе.
Она ахнула:
– Что с вами случилось?
Омар поднес руку ко рту, осторожно касаясь раны.
– Ничего, – сказал он.
– Тоже мне, ничего. Только не говорите, что ввязались в драку.
Она шутила, но он ответил:
– Что-то в этом роде.
Ада нахмурилась:
– Серьезно?
– Я в порядке, – заверил он.
Она снова всмотрелась в порез. Он был свежим, но скоро затянется. Надо бы приложить лед, чтобы снять воспаление. Она вздохнула.
– Ну, до свадьбы заживет.
Омар указал на ее мешок.
– Вы куда-то направляетесь?
Ада расцвела улыбкой.
– Да, я весточку получила. Сестра поправилась.
– Как здорово! – сказал Омар с искренней теплотой. Но затем нахмурился. – Значит, вы едете домой?
Она кивнула:
– Вечером корабль отходит.
– Вечером?
– Если я не опоздаю. Я тут жду поезд на Колон.
Вместе с ними на платформе стояли еще несколько человек, и Аде это показалось хорошим знаком – чем больше людей будет ждать, тем скорее, вероятно, придет поезд. С дальней стороны путей Ада услышала грохочущие звуки, доносившиеся от канала.
– Ну а вы как поживаете? – спросила она. – Только с работы едете?
– Нет, – сказал Омар. – Я из Гатуна ехал, с другого конца зоны.
– Что вы там делали?
– Американцы хотят переселить город. Хотят вместо него построить плотину на реке для канала.
– Вы помогаете строить плотину или?..
– Нет. Там был протест. Я протестовал с гатунскими.
Ада усмехнулась:
– Вы с панамцами протестовали?
– Да.
– Тогда понятно, откуда у вас это.
Омар снова тронул губу.
– Нет, это другое.
Она рассмеялась.
– Так вы ввязались сегодня в две драки?
Он застенчиво улыбнулся, и она только сильнее рассмеялась.
Не в первый раз Ада подумала, как же ей приятно с ним общаться. Дома она так полагалась на компанию мамы и сестры, чувствуя себя с ними в уютном коконе, что у нее просто не оставалось места для кого-то еще. Омар показал ей, как приятно иногда поболтать и посмеяться с кем-то новым. Большую часть времени он выглядел спокойным, но в глубине души у него что-то бурлило, и ей это было знакомо.
Ада снова глянула на рельсы. Ждать поезда наверняка оставалось недолго – она на это рассчитывала, – но теперь она поймала себя на том, что хочет побыть на платформе еще немножко.
Даже если бы сама донья Руис предсказала все случившееся с ним в тот день, Омар бы почти ничему не поверил. За считаные часы произошло столько всего, что у него голова шла кругом. И вот теперь Ада, стоявшая перед ним, покидала Панаму, возвращаясь домой.
Он видел, как она пристально смотрела на рельсы, с нетерпением ожидая поезда. Он, конечно, был рад за нее. Он знал, как она переживала. Он только хотел, чтобы ей не нужно было уезжать.
Омар легонько провел ногтем по соломенным волокнам своей шляпы. Он знал, что хотел сказать. Он хотел попросить ее остаться в Панаме подольше – хотя бы еще на один день. Она наверняка там много еще не видела. Он мог бы показать ей гекконов с перепончатыми лапами, которые карабкались по стенам его дома, и крабов, которые ползали по камням в бухте. Он мог бы сводить ее на рыбный рынок или в другие места в городе, которые она, скорее всего, не видела: Авенида-Сентраль, плазы, скверы, где за складными столиками сидят женщины, разложив лотерейные билеты, словно рыбью чешую, carnicerías, panaderías и farmacias[61], кафетерии и кафе, тэатро и Каса-дель-Кабильдо, а также набережную вдоль Лас-Боведас. Или он мог бы показать ей старый, настоящий город, Panamá La Vieja[62], погулять с ней среди замшелых руин и постоять на башне кафедрального собора без крыши, глядя на звезды. Он мог бы показать ей, как в Панаме можно увидеть восход солнца над Тихим океаном и заход над Атлантикой в один день. Он мог показать ей места, о которых только слышал, мог впервые увидеть их вместе с ней: старинные пушки в Портобело и разбивающиеся о берег волны в Педаси, высокогорья и низины, пышные зеленые горы Бокете и прекрасные темные джунгли Дарьена. Он мог показать ей мангровые болота с корнями, тысячелетиями прораставшими сквозь ил, туканов и сверкающих кетцалей на деревьях, обезьян-ревунов, стонущих каждое утро на рассвете, стеклянных лягушек, чье сердце и косточки просвечивают сквозь кожу, шелкопрядов и бабочек, светящихся на листьях. Он мог купить ей тарелку санкочо, эмпанады или вареного тамале. Они могли посидеть на улице и послушать тамборито в индигово-оранжевом свете сумерек. Ему было неважно, чем бы они занимались. Он просто хотел быть рядом с ней и по самой простой причине: всю свою жизнь он был одинок, но рядом с ней одиночество отступало.
Они оба вздрогнули, услышав свисток поезда. Ада подняла с платформы мешок.
– Кажется, это знак, что мне пора. – Ада широко улыбнулась.
– Ада, – начал Омар.
– Да?
В атмосфере возникла трещина, достаточная для того, чтобы он мог сказать то, что хотел. Но ее улыбка и чистое счастье, которое, как он знал, она испытывала при мысли о возвращении домой, заставили его проглотить свои слова. Вместо этого он произнес:
– Я хотел еще раз сказать вам спасибо. За тот день на улице.
Паровоз пыхтел все громче по мере приближения поезда. Омар заметил, что люди вокруг него подходят к краю платформы, выстраиваясь в очередь. Ада стояла перед ним в своем лоскутном платье. В глазах у нее играли блики.
– Что ж, и вам спасибо, – сказала она, – за то, что стали мне другом.
Поезд за спиной у них замедлил ход и остановился. С комом в горле Омар смотрел, как Ада поправляет мешок в руках.
– Мама и сестра ждут меня, – добавила она.
– Como uña y carne[63], – сказал с трудом Омар.
– Что это значит?
– Это значит, вы очень близки, как ноготь и плоть.
– Да, – кивнула Ада, и ее улыбка, когда она прошла мимо него и поднялась в вагон, расцвела еще ярче.
Омар стоял на платформе, наблюдая за удаляющимся поездом. Он медленно надел шляпу и попытался разобраться в том особом чувстве, которое охватило его. В груди у него была пустота из-за того, что он больше не увидит ее, и в то же время тихая радость оттого, что она назвала его другом.
Неделю спустя судно вошло в порт в заливе Карлайл. Ада сошла на пристань с такой широкой улыбкой, что у нее заболели щеки, проследовала через лужайку, мимо фонтана, палаты общин и сберегательного банка – все это казалось ей еще красивее, чем она помнила, – затем вверх по Хай-стрит, затем налево, на Мэгэзин-лейн. Почувствовав запах рыбного пирога, она задержалась ровно настолько, чтобы купить его у женщины на улице. После поездки она была так голодна, что не смогла удержаться. Она тут же уписала его – он оказался таким восхитительно хрустящим и соленым, что на глаза у нее навернулись слезы.
Дойдя до Эстер-лейн, Ада остановилась и посмотрела вдаль. Она глубоко вдохнула знакомый сладкий воздух. Затем, подхватив мешок, побежала. Мимо домов и огородиков, которые знала всю свою жизнь, мимо дома Уимплов, Пеннингтонов, Каллендеров с их пышным вишневым деревом, все дальше и дальше, пока не добежала до родного дома. Тогда она остановилась и уставилась на него. Каким чудесным казался ей теперь этот дом с решетчатыми ставнями и крыльцом. Но дело было не только в этом. Ада всегда считала, что мама, перестроив дом всего в трех милях от того места, где он когда-то стоял, осталась в пределах своего маленького мирка, но сейчас, глядя на него, Ада подумала, что, может быть, важно не то, насколько большой или маленький мамин мир, а то, что маме вообще удалось его сохранить. Это должно было быть нешуточным делом – обустроить личное пространство, защищая его и заботясь о тех, кого она любила.
Она запыхалась, взбежав по ступенькам крыльца, и взялась за ручку двери. Медленно открыв ее, она заглянула внутрь. Она увидела, как, услышав скрип двери, мама с Миллисент подняли головы. Они сидели вместе у очага и шили. Миллисент первой вскочила на ноги и подбежала, чтобы обнять Аду, да так крепко, что Ада подумала, что Миллисент никогда не отпустит ее. Из-за плеча Миллисент Ада увидела, как встала мама, смаргивая слезы. Она сказала:
– Слава богу, ты вернулась.
Она подошла к ним и обняла их обеих, и, когда они втроем стояли в доме, в свете очага, Ада поняла, что она именно там, где и хотела быть.
В Панама-Cити Омар сошел с поезда и зашагал по улицам все дальше и дальше, пока не вышел на длинную дорогу, которая вела к заливу. Небо было усеяно звездами, искорками света.
Он побрел по дороге мимо дома доньи Руис, мимо деревьев и папоротников. У самой бухты он подошел к своему дому и открыл дверь. Отец, сидевший за столом, поднял глаза.
При виде сына у Франсиско отвисла челюсть. Он так долго искал него. Должно быть, не один час. Целый день он бродил по стройке, увязая сандалиями в грязи, напрасный день, только обостривший его чувство безысходности, – и вот… Неважно, что возвращение Омара домой не стало сюрпризом, что он каждый раз входил в дверь в это время. Франсиско при виде сына, стоящего перед ним, еще больше уверился в том, что почувствовал незадолго до того, – что тайна и вера снова стали частью его жизни. После стольких поисков, возможно, он нашел все то, что считал давно потерянным.
Франсиско моргнул. Потом еще раз. И сказал:
– Привет.