Омар стоял на железнодорожной платформе высоко над выемкой, чувствуя во рту привкус крови. Он все еще дрожал, его никак не отпускало чувство гадливости – из-за того, что случилось с Берисфордом, того, что сказал Миллер.
Он засунул руки в карманы и облизнул разбитую, распухшую губу. В животе у него урчало, как будто что-то внутри него билось, пытаясь вырваться наружу. Он беспокойно подошел к краю платформы, посмотрел вниз на рельсы и вернулся обратно. Как только он доберется домой, он приведет себя в порядок, прополощет рот, избавившись от привкуса крови.
С платформы, если бы он захотел, он мог бы увидеть Выемку, но он смотрел в другую сторону, продолжая расхаживать туда-сюда, а между тем все больше и больше людей собиралось на платформе в ожидании поезда на юг. Только когда двое панамцев вышли на платформу, Омар остановился – и его внимание привлекло не только то, что они говорили по-испански, но и то, что они говорили что-то о протесте.
– Гатунцы решили дать понять североамериканцам, что не лыком шиты, – сказал один из них.
– Не многовато ли мы уже дали североамериканцам? – смеясь, спросил другой.
– И не говори!
Омар уставился на них, и у него вдруг возникла шальная мысль, что он должен поехать в Гатун. Он понятия не имел, что там происходило, не считая того, что услышал от этих двоих, но события того утра что-то в нем раскрыли, что-то пылкое и порывистое, и то, о чем еще вчера он бы и думать не стал, внезапно показалось ему самым верным делом.
У Валентины были свои заботы. К полудню она насчитала по меньшей мере пятьдесят человек, собравшихся на берегу реки, и хотя это было само по себе прекрасно, даже чудесно – более пятидесяти человек собрались в одном месте, очевидно, с одной целью, – проблема заключалась в том, что ни один из них, насколько она видела, не был ни чиновником, ни репортером, ни представителем Земельной комиссии, который мог бы что-то предпринять. Не говоря о том, что два часа спустя многим людям уже не сиделось. Рейна продолжала ходить туда-сюда, проверяя, чтобы всем хватало хлеба и воды. Юная дочка Изабель Веласкес, которую Валентина помнила совсем малюткой, играла на флейте, вышагивая вдоль шеренги, вытягивая носок как на параде. Дети Алонсо и Каролины то вставали, то опять садились, сматывая и раскручивая воздушного змея. А человек, прискакавший верхом с флагом, периодически ходил проверить, как там его лошадь, привязанная к валуну на берегу реки.
– Что же нам делать? – спросила наконец Валентина Хоакина.
– В каком смысле? Мы же сидим. Таков был план.
Валентина взглянула на Ренату, и та ей кивнула.
– И скандируем, – добавил Хоакин. – Помнишь наш девиз?
– Да, разумеется помню, – сказала Валентина. – Но кто нас слушает?
– Как же, все эти люди, – ответил Хоакин, поведя рукой вдоль шеренги.
Валентина вздохнула. Она подумала, что муж у нее добрый человек, но иногда такой наивный.
– Эти люди и так на нашей стороне, но кто еще – из тех, кто стоит за всем этим, – кто еще услышит нас, любимый?
Молли ехала поездом в Гатун и возилась со своим фотоаппаратом. Он достался ей в подарок вместе с подпиской на журнал «Спутник молодежи», который она получала когда-то, и она протирала замшевой салфеткой латунный объектив, удаляла пыль с гармошки и корпуса из красного дерева.
До приезда сюда Молли видела фотографии Панамы – на всех было одно из двух: либо канал, либо джунгли. Ни разу она не видела изображения самого города. Это ее поражало. Поэтому, когда в редакцию газеты пришла женщина и сказала, что ее родной город скоро исчезнет, Молли решила, что ей следует запечатлеть его, пока этого не произошло. Она полагала, что фотография сама по себе служит своего рода средством сохранения, гарантирующим, что всякий конкретный момент, будь то вид, человек или город, продолжит хоть как-то существовать.
Омар уселся на землю среди людей, сидевших лицом к реке и Гатуну. Позади них виднелся ряд домов. Облака над головой разошлись, пропуская солнечный свет. Омар пробыл там достаточно долго, чтобы понять, в чем состоял их протест. Весь город вынуждали переехать. Это само по себе было достаточно ужасно, но Омара особенно угнетало осознание того, что он приложил руку к их мучениям. Все эти месяцы он работал на канале. Он копал грунт, который должны перевезти сюда для строительства огромной Гатунской плотины. Возможно, это и не был тот самый грунт, но уже одной вероятности того, что он мог быть причастен к их мучениям, было достаточно, чтобы он почувствовал свою ответственность. И это только усиливало его желание как-то помочь.
Валентина окинула взглядом людей, собравшихся вместе, и снова подумала о том, что сказал Хоакину репортер из «Ла Эстреллы»: что-то должно произойти, прежде чем об этом напишут. Ну, что-то, несомненно, происходило, разве нет? Однако здесь не было ни одного представителя какой-либо газеты.
– Bueno, – пробормотала Валентина. – Значит, мы сами напишем свою историю.
Хоакин с Ренатой повернулись к ней.
– Что? – спросила ее сестра.
Валентина теребила флаг, лежавший у нее на коленях. Сидеть вот так было идеей Хоакина, и, хотя сперва она казалась вполне логичной, теперь Валентина подумала, что они не могут просто сидеть сложа руки.
– Нам надо встать, – сказала Валентина.
– Я что-то упустил? – спросил Хоакин.
– Если они к нам не придут, значит, нам надо самим к ним пойти.
– О чем ты говоришь? – воскликнул Хоакин.
– Мы должны поехать поездом в город.
– Кто?
– Все мы. А там пройти маршем к Президентскому дворцу и выразить свой протест.
Хоакин с Ренатой посмотрели на нее как на помешанную.
– Доверьтесь мне, – сказала она.
Валентина встала. Справа от нее была Рената, а слева – Хоакин и еще порядка пятидесяти людей, и она крикнула им всем:
– ¡Oye![58]
Сальвадор, Ксиомара и Жозефина, стоявшие ближе всех, подняли головы, но дочь Изабель продолжала играть на флейте, и лошадь, привязанная к валуну, фыркала, и люди, конечно, болтали, так что большинство не могло ее услышать из-за всего этого гомона. Валентина сложила ладони рупором и снова закричала, и на этот раз больше людей подняли головы – Максимо помахал ей, как будто она просто здоровалась, – но только когда воздух прорезал свист, все, кто сидел, и прочие участники протеста внезапно прекратили свои занятия и подняли глаза.
Валентина повернулась на звук и увидела полицию.
– Черт, – услышала она Хоакина.
– Хорошо, – пробормотала Валентина и, все еще стоя, спокойно подняла свой флажок, сшитый вручную, и воздела его над головой.
Хоакин дернул ее за юбку.
– Хочешь, чтобы тебя арестовали?
– Я хочу, чтобы меня заметили, – сказала она.
На самом деле прибыл только один полицейский, и Валентина была разочарована, что на них не надвигалась маршем целая армия, – один-единственный полицейский, белый мужчина в форме цвета хаки и остроконечной шляпе, приближался к ним, дуя в свисток и подняв левую руку с растопыренными пальцами. Валентина не знала, откуда он взялся, но, даже если это был всего один человек, хоть кто-то, по крайней мере, обратил на них внимание.
Офицер прошел вдоль шеренги по самому берегу реки, осматривая собравшихся. Где-то на полпути он остановился и крикнул что-то, чего Валентина не разобрала.
Хоакин снова дернул ее за платье и прошипел:
– Я правда думаю, тебе лучше сесть.
– Нет.
Кроме Валентины, все, кто стоял, когда воздух прорезал свист, быстро опустились обратно на землю. Теперь все в шеренге ждали, что будет дальше. Несколько секунд единственным звуком, нарушавшим тишину, был шум реки. Затем Валентина крикнула:
– Мы тут!
Полисмен резко повернул голову и пристально посмотрел на нее.
– О боже, – прошептал Хоакин.
– Мы тут, и мы отсюда не уйдем! – закричала она.
Полицейский резко свистнул в свисток и, не сходя с места, что-то прокричал в ответ, только по-английски, и Валентина понятия не имела, что он сказал.
– Пожалуйста, – умолял ее Хоакин.
Но Валентина продолжала кричать, и полицейский что-то кричал в ответ, и Валентине пришло в голову, что точно так же, как она не могла понять его, он не мог понять ее. Они что-то кричали друг другу на языках, которых другой не понимал. Абсурдность происходящего заставила ее рассмеяться. Откуда ни возьмись, у нее вырвался смех, громкий и округлый, как луна.
– Чему ты смеешься? – спросил Хоакин, не вставая.
Смешного, конечно, было мало. Точнее, совсем ничего, но Валентина смеялась как заведенная, что, похоже, только разозлило полицейского, полагавшего, вне всяких сомнений, что она смеется над ним. Он несколько раз свистнул в свисток, пока Валентина безуспешно пыталась взять себя в руки, и направился к ней. Но чем ближе он подходил, продолжая выкрикивать что-то, чего она не могла понять, тем сильнее она смеялась. Ибо что еще оставалось делать перед лицом неминуемой гибели, кроме как бороться, плакать или смеяться? И первые два варианта она уже испробовала.
– Стойте! – выкрикнул Омар со своего места.
Однако полицейский, казалось, не слышал его. Он все так же двигался к женщине в поллере, которая, по неясной Омару причине, смеялась.
Омар быстро встал. Он чувствовал на себе взгляды людей с обеих сторон. Вдалеке, краем глаза, он заметил девушку, которая, присев на корточки, щелкала фотоаппаратом, ее светлые волосы на солнце казались почти белыми.
– Стойте! – снова прокричал Омар, стоя в полный рост.
Полицейский резко обернулся. Он положил руку на конец дубинки, висевшей у него на поясе.
Омар с трудом сглотнул.
– Пожалуйста, – сказал он по-английски. – Никто здесь не делает ничего плохого. Это их дом. Они пытаются спасти его, вот и все.
Полицейский остановился, и на секунду Омару показалось, что его можно урезонить. Но тут на другом конце шеренги женщина снова закричала по-испански:
– Мы тут!
И полицейский вытащил свою дубинку и снова направился к ней.
Полицейский, которого звали Томас Роуленд, забрел в тот день в Гатун вовсе не из-за сообщений о беспорядках, а в рабочем порядке, совершая свой обычный обход. Его работа прежде всего заключалась в том, чтобы быть на виду, и за несколько месяцев, проведенных на перешейке, все, что он делал, – это расхаживал в своей униформе, демонстрируя власть. Он обнаружил, что, даже когда он не чувствовал себя особенно властным, одна только форма заставляла людей приосаниться и вести себя хорошо. Он не привык, чтобы на него реагировали иначе, и уж точно не привык, чтобы над ним смеялись. Он сказал себе, что ему станет лучше, если он сможет заставить эту женщину хотя бы присесть. Однако когда Томас подошел ближе, люди, стоявшие по обе стороны от женщины, встали и тоже начали кричать. Затем, как будто кто-то подал сигнал, которого он не уловил, все до единого, кто еще сидели, внезапно вскочили на ноги, и Томас оказался лицом к лицу с толпой, скандирующей что-то, чего он не понимал.
– Мы тут! – закричал Омар вместе со всеми.
Их голоса звучали не совсем в унисон. К тому времени, когда начинали скандировать в одном конце шеренги и звук доносился до другого конца, первая часть шеренги снова начинала скандировать, и слова накладывались друг на друга, но они все равно продолжали. Полицейский, который сначала шел к ним, изменил курс и отступил. Он держал свою дубинку перед собой, как бы отгоняя их, и, хотя никто ничего не делал, кроме как стоял на месте и скандировал, полицейский продолжал медленно отступать.
«Он готов уйти», – с некоторым удивлением подумал Омар. То, что они делали, должно было сработать. Затем на илистом берегу реки полицейский поскользнулся и упал в бурлящую воду.
Все тут же умолкли. Люди застыли в замешательстве. Через долю секунды все ринулись к реке. Когда Омар добрался туда, вокруг царила такая неразбериха, что он не понимал, что происходит, пока не увидел полицейского в нескольких футах ниже по течению, он цеплялся за старый выступающий корень, чтобы его не унесло течением.
Хоакин подбежал к полицейскому, уперся ногами в грязь и протянул руку. Полицейский, вцепившийся в корень, только посмотрел на него снизу вверх. Хоакин вытянул руку еще дальше, пошевелив пальцами для убедительности.
– ¡Ven, hombre![59]
Затем он поскользнулся и опустился на одно колено, оказавшись в опасной близости от воды. Когда он пришел в себя, мужчина, приплывший в лодке, подскочил к полицейскому и протянул ему свой шест, веля хвататься. К тому времени все столпились на краю берега, выкрикивая указания друг другу. По другую сторону от Хоакина Валентина опустилась на колени и закричала полицейскому, чтобы он, ради бога, хватался за шест или за руку ее мужа! Когда наконец полицейский ухватился за шест, мужчина с лодки и еще трое людей стали тянуть его что было мочи. Хоакин наклонился, схватил полицейского за локоть и вытащил на берег.
Все смотрели, как полицейский, стоя на четвереньках, тяжело дышал. Он потерял в реке фуражку и промок до нитки, но в остальном выглядел нормально. Все ждали, что он скажет: поблагодарит их, арестует или сделает что-нибудь еще. Однако он просто вскочил на ноги и, не сказав ни слова, убежал.
На берегу реки люди хлопали друг друга по плечам, пожимали руки и обнимались. Сальвадор и Максимо поздравили лодочника с шестом. Человек с флагом стоял на валуне, где была привязана его лошадь, и размахивал флагом, выкрикивая:
– ¡Viva el Istmo![60]
И несколько человек прокричали в ответ:
– ¡Viva Gatún!
Хоакин, в шоке от случившегося, присел на корточки. Они что-то сделали, да? Строго говоря, они обратили в бегство всего одного человека, да, и оставалось неясным, сами ли они совершили этот подвиг, или то была заслуга матери-природы, но так или иначе это было неплохо для начала. Он повернулся к Валентине, которая стояла на коленях рядом с ним, и встретился с ней взглядом. Казалось, она, его красавица жена, точно знала, о чем он думает, потому что она улыбнулась ему. Хоакин рассмеялся и заключил ее в объятия, а затем, охваченный ликованием, встал и обнял заодно Ренату.
Валентина слушала, как все вокруг радовались. Они не достигли того, на что она надеялась. Высказывание имело значение только в том случае, если кто-то мог его услышать, и в будущем им еще предстояло найти способ заставить какого-нибудь правительственного чиновника выслушать их. Но пока, на сегодня, она будет довольствоваться сознанием того, что они сделали первый шаг. Она решила, что у них еще есть время, чтобы спасти город.
Молли в тот день сделала пять фотографий. Проявив, она сложила их в коричневый конверт и отнесла мистеру Атчисону в надежде, что он напечатает их в газете. Мистер Атчисон быстро просмотрел их и протянул ей обратно.
– Нам они не подходят, – сказал он. Когда Молли попробовала возражать, указывая, что это исключительный материал – никакая другая газета, насколько ей было известно, не писала о волнениях в Гатуне, – мистер Атчисон покачал головой. – Мы не освещаем местные беспорядки.
Он посоветовал ей вернуться на свое рабочее место и заняться своими прямыми обязанностями.