Шесть лет спустя, в сентябре, горный хребет был наконец прорублен. У основания Кулебрской выемки экскаватор 222 и экскаватор 230, двигавшиеся навстречу друг другу с противоположных сторон, встретились в глубине. Путь был проложен.
В тот день Джон Освальд стоял на стене шлюза и смотрел, как из Колона приближается увешанный флагами буксир. Его окружали тысячи зевак, которые пришли посмотреть, как через шлюзы пройдет первое судно в истории. Несмотря на сообщения в газетах, никто из окружения Джона не говорил о растущей вероятности войны в Европе. Всех волновал исключительно канал. На канатной дороге посередине канала висел фотограф, ожидая, пока внизу пропыхтит суденышко. На небе не было ни облачка. Джон стоял и обдумывал отчет, который оставил на своем столе. Заболеваемость малярией в зоне канала снизилась, но ему не удалось ее искоренить. «Пока не удалось», – сказала бы Мэриан. Он оставался потому, что верил, что способен это сделать. Возможно, это еще случится. В конце концов, всего-то и нужно было, чтобы какой-нибудь ученый совершил прорывное открытие. Джон смотрел, как сквозь отверстия в днище первого шлюза поднимается вода, в которой бултыхались несколько лягушек. Вода поднималась долго. Но когда уровень воды в камере шлюза сровнялся с уровнем моря, двустворчатые стальные ворота – массивные, собранные, как слышал Джон, в Питсбурге – медленно раскрылись. Как только буксир вошел в камеру шлюза, ворота за ним закрылись. Вода стала прибывать, поднимая буксир до уровня следующей камеры. Затем передние ворота снова раскрылись, пропуская буксир, а задние закрылись, и стала прибывать вода, поднимая буксир. И снова повторилась эта процедура, образовав идеальный водный каскад, пока в третьей камере уровень воды не сровнялся с уровнем нового озера. Когда открылись последние ворота, пропустив суденышко, толпа разразилась ликованием. В отличие от Джона. Это было колоссальное достижение, настоящее чудо – видеть, что все получилось в точности так, как задумали инженеры. Но даже в самые светлые дни над Джоном нависали мрачные тучи, и самое большее, на что он был способен, – это сложить губы в улыбке, которой никто не увидел.
Тем временем, пока буксир преодолевал шлюзы, Люсиль заряжала ткань в ножную швейную машинку с чугунной педалью и дубовой крышкой, купленную частично на деньги, которые Ада заработала в Панаме. Если раньше на пошив одного платья у нее уходила неделя, то теперь машинка позволяла ей заканчивать изделие, а то и два, в течение дня, и эти вещи, по-прежнему сохранявшие ее смелый фирменный стиль, были так безупречно сшиты, так аккуратно отделаны, что от покупательниц не было отбоя. Миллисент сидела рядом, у очага, и вручную пришивала пуговицы, как учила ее Люсиль. Люсиль подняла глаза, чтобы оценить успехи дочери. Ада не проявляла интереса к шитью, с чем Люсиль уже смирилась. Ада всегда была и будет своенравной девушкой. Миллисент, однако, обладала сноровкой и становилась замечательной швеей. В тот день, пришивая пуговицы, она использовала декоративную строчку, которую даже Люсиль не додумалась бы добавить.
В тот же день на Свитхэм-роуд остановилась коляска доктора Леонарда Дженкинса, из которой вслед за ним вышла Ада. Она отряхнула пыль с платья и проследовала за доктором Дженкинсом в дом женщины, вызвавшей его из-за ужасных болей в животе. Она наблюдала, как доктор осторожно надавил на живот женщины через блузку. Проработав нескольких лет его ассистенткой, Ада сразу поняла, что он прощупывает. Когда женщина вскрикнула, Ада сказала:
– Аппендицит?
Доктор Дженкинс улыбнулся ей.
– Совершенно верно.
– Это воспаление или обтурация? – спросила Ада.
– Хороший вопрос. Как мы это установим?
– Есть ли лихорадка.
– И что же?
Ада шагнула к женщине и пощупала ей лоб.
– Да.
Позже, за ужином, Ада расскажет маме с сестрой, как она сумела поставить диагноз этой женщине. Об эпохальном событии, имевшем место в Панаме, никто из них в тот вечер не обмолвился, поскольку, хотя репортажи о нем публиковались в «Барбадосском адвокате», они его не читали.
В конце своей смены Клемент сел на поезд до Гатуна, где буксир, похожий на игрушку на бескрайней водной глади, скользил к выходу из последней камеры шлюза. Когда толпа разразилась восторженными криками, Клемент слегка потряс кулаком и присоединился к общему хору. Он испытывал чувство гордости. Дух захватывало видеть своими глазами, что канал действительно работает. У него возникло желание рассказать всем, что он был одним из строителей, но он удержался от этого. Когда восторги стихли, Клемент отошел от толпы. Он задумался, что ждет его теперь, когда проект близился к завершению. Его повысили до старшего стрелочника, но из-за всяческих травм и непредвиденных расходов он так и не смог сколотить состояние, на которое рассчитывал, и ему было неловко возвращаться на Ямайку, где все бы увидели это. Когда стемнело, Клемент пошел обратно к поезду, позвякивая монетами в кармане. Во всяком случае, у него было достаточно денег, чтобы угоститься праздничным ужином в кафе «Антуанетта». Это было скромное, но оживленное заведение, в котором всегда было полно людей с Ямайки, Антигуа и Барбадоса, таких же, как он, которые приехали в Панаму и остались там. Хозяйка готовила лучшие в городе калалу.
В мягких сумерках Франсиско плыл на лодке домой с рынка, где Хоакин заплатил ему за двадцать две хорошие рыбины, и причитал в своей манере на громкую новость.
– Значит, они своего добились? – сказал Хоакин. – Первая лодка прошла.
Он не стал упоминать название буксира, хотя и Франсиско, и Хоакин прекрасно знали, как он называется: «Гатун».
Через шесть месяцев после первого протеста весь город Гатун был перенесен на противоположный берег реки. Теперь Хоакина тревожили слухи о том, что город собираются перенести снова, на этот раз в область, полностью находящуюся за пределами зоны канала.
– Знаешь, – спросил он в тот день Франсиско, – для чего, по словам Валентины, они хотят использовать эту землю после того, как всех выгонят? Для выпаса скота. Скота, друг мой! Видать, коровы им милее, чем мы.
Франсиско, как обычно, терпеливо выслушал друга и попрощался с ним.
Теплый воздух окутывал Франциско, пока он сидел на веслах. В какой-то момент он уловил запах фиалок, доносившийся до него время от времени.
– Привет, Эсме, – сказал он. Плывя к дому, Франсиско рассказывал ей обо всем, что случилось с ним после их прошлого разговора. Утром, когда он встал с постели, у него стали дрожать колени. А вчера болело правое плечо. С Омаром все было в порядке, и он недавно упоминал о девушке из Санта-Аны. – Так что, глядишь, найдет себе пару.
Франсиско болтал без умолку, вдыхая аромат фиалок, потому что знал, что Эсме рядом. Она вернулась к нему в тот день в Выемке и с тех пор не отходила ни на шаг.
На дне лодки, рядом с катушкой и сетью Франсиско, лежали две трески, которые он приготовит вечером на ужин. Омар, бросив работу на канале, записался на курсы подготовки школьных учителей, накупил на заработанные деньги гору книг и корпел над ними дни и ночи напролет. Каждый вечер они ужинали вдвоем, и Омар рассказывал Франсиско о том, что усвоил, – что Земле около двух миллиардов двухсот миллионов лет, что бабочки определяют вкус лапками, что самые ранние стихи были вырезаны на глине, – обо всем, что он надеялся передать своим ученикам, а пока передавал Франсиско. Они разговаривали, спорили, расходились во мнениях и смеялись. Каждый день Франсиско предвкушал это время, когда он оставит весь мир за спиной и поплывет через залив к берегу, домой.