Прошло уже много недель с тех пор, как солнце в последний раз ласкало пальчики на ногах Миллисент Бантинг. Однако в тот день она встала с постели, вышла на крыльцо и села в кресло-качалку, где обычно сидела мама, которая сейчас копалась в огороде за домом. Миллисент сидела и отдыхала. Даже на то, чтобы выйти на крыльцо, она потратила немало сил, и требовалось время, чтобы восстановить их. Когда Миллисент почувствовала, что достаточно отдохнула, она встала и медленно спустилась с крыльца. На ней все еще была ночная рубашка цвета слоновой кости, но, если кто-то из соседей и следил за ней, ей было все равно. Она сошла с крыльца, чтобы солнце освещало ее с ног до головы, и опустилась на колени. Приложив усилие, она повернулась, легла на спину, раскинув руки ладонями к земле, неровной и каменистой, и закрыла глаза. В воздухе повеял легкий ветерок. На деревьях запели птицы. Она подумала, как прекрасен этот мир. В уголках глаз собрались слезы и закапали на землю, ведь она чуть было не покинула его, но, слава богу, этого не случилось.
Накануне ранним утром к дому подкатила открытая коляска. Когда Миллисент, лежавшая в постели сестры, услышала цокот копыт, услышала, как они приближаются к дому, она решила, что это конец. С тех пор как она слегла с пневмонией, ее преследовал призрачный стук лошадиных копыт, но теперь он стал настоящим. Она была уверена в этом и натянула стеганое одеяло до самых глаз, чувствуя, как сильно колотится сердце. Ей хотелось зажмуриться, но какая-то ее часть, крошечная частичка, иногда проявлявшая храбрость, велела ей смотреть.
Миллисент ждала, укрывшись одеялом. Стук лошадиных копыт затих. Но через открытое окно она услышала, как фыркают лошади. В этом не могло быть никаких сомнений. Затем она услышала низкий мужской голос. И крепче вцепилась в одеяло. Приглушенный разговор. Она не могла разобрать слов. Дверь открылась и закрылась. Послышались шаги. Все ближе и ближе.
Вошел чернокожий джентльмен приятной наружности, со звучным голосом. Он представился как доктор Дженкинс. Снял шляпу, положил ее в изножье кровати, поставил свою сумку на пол, затем посмотрел на Миллисент и сказал:
– Я слышал, вам нездоровится.
Миллисент молча лежала под одеялом. Мама стояла рядом с доктором.
– Можно? – спросил он и потянулся, чтобы откинуть одеяло. Открыв лицо Миллисент, он ей улыбнулся. – Для начала я бы провел осмотр, чтобы составить свое представление. Исходя из этого, я смогу сделать заключение. Вы согласны?
Миллисент посмотрела на маму, а та в ответ посмотрела на нее и кивнула.
– Да.
Сорокашестилетний Леонард Дженкинс, получивший образование в Кембридже, много лет назад, в бытность свою лондонским врачом, познакомился с Джей Ар Робинсоном. Встретились они по воле случая. И тот и другой был рад, что по ту сторону океана нашелся соотечественник, с которым можно поговорить о доме, поэтому они периодически встречались пропустить по кружке эля и пускались в воспоминания. Позже, вернувшись на Барбадос, они продолжали встречаться время от времени. Когда умерла жена Леонарда, Джей Ар выразил соболезнования. Впрочем, в последнее время они нечасто виделись, поэтому Леонард был несколько удивлен, когда накануне вечером, покуривая трубку, услышал стук в дверь и, открыв ее, увидел старого друга. Леонард тепло поприветствовал его и пригласил войти, хотя и догадывался, что Джей Ар пришел не просто затем, чтобы поточить лясы. К доктору не стучатся в дверь без особой причины в воскресенье вечером. Они присели в гостиной, и Леонард выслушал рассказ Джей Ара о девушке, которая нуждалась во врачебной помощи. Джей Ар сказал, что не знает подробностей, не считая того, что она перенесла пневмонию и что, судя по всему, ей требовалось срочное вмешательство. Леонард держал глиняную трубку за черенок и раздумывал, имеет ли смысл спрашивать, кто эта девушка. Он знал нескольких клиентов Джей Ара, от имени которых тот мог обратиться с такой просьбой, но только с одним из них Джей Ар был дружен настолько, чтобы пожаловать к Леонарду в воскресенье на ночь глядя. Он сказал Джей Ару, что на утро у него записаны пациенты и он не уверен, можно ли перенести их прием. Джей Ар ответил, что заплатит любую цену, какую назовет Леонард, лишь бы только он сделал все по-тихому. И наотрез отказался признаться, для кого так старается, добавив, что и ему лучше об этом не распространяться.
– Надо будет сделать это пораньше, – сказал Леонард.
– Чем раньше, тем лучше, – ответил Джей Ар.
Леонард откинул одеяло до талии девушки и, вдохнув отчетливый аромат черного торта, витавший в воздухе, прижался ухом к ее груди. Мама не сводила с нее глаз, пока он бережно ощупывал кончиками пальцев ее ребра и спину. Дыхание было затрудненным. Слышался глухой, рокочущий звук жидкости с левой стороны. Доктор попросил ее поговорить и обнаружил признаки эгофонии, опять же слева. Тем не менее пульс оставался сильным.
– Вы сможете сделать операцию? – спросила мама девушки.
– Операцию? – сказал Леонард.
– Разве не за этим вы пришли?
В ее глазах читалась отчаянная надежда, которую он давно привык видеть после стольких лет работы.
– Ей не нужна операция, – ответил Леонард.
– Но у нас был другой врач, и он так сказал.
– Полагаю, что предыдущий врач опасался пневмоторакса, но у вашей дочери плевральный выпот, что не столь серьезно. Из чего следует, что, хотя ей в самом деле требуется вмешательство, это не операция per se, а всего-навсего аспирация.
Жена Леонарда, уже покойная, иной раз выговаривала ему сквозь смех, что он выражается таким языком, которого никто не понимает. Он попробовал переформулировать:
– Через заднюю стенку грудной клетки вводится игла, чтобы откачать оставшуюся жидкость.
– Но раньше…
Леонард испытывал сомнения в добросовестности предыдущего обследования, но, не желая бросать тень на репутацию коллеги, позволил себе сказать:
– Опасение пневмоторакса было по-своему логично, но я не нахожу подтверждений его обоснованности. Нам нужно только дренировать легкое.
– Вы уверены?
Он взглянул ей в глаза.
– Готов поставить свою жизнь.
Миллисент почувствовала, как в груди у нее взметнулась надежда.
– Когда? – спросила мама мягко.
– Могу прямо сейчас. Это займет минут десять, плюс-минус.
– Сейчас?
– У меня с собой все необходимое.
Миллисент наблюдала за мамой. Ее глаза были широко раскрыты, и она начала быстро моргать, как будто сдерживала слезы. Но ничего не ответила. И пока доктор продолжал смотреть на маму, Миллисент сказала с кровати:
– Да.
У Люсиль чуть не закружилась голова, когда она помогала Миллисент встать с кровати и провожала ее на кухню, где доктор уже раскладывал на столе инструменты. Каких-то полчаса назад она сидела на крыльце мрачнее тучи, убежденная, что ей не остается ничего, кроме как продать дом. Дом и землю. Ее кусочек мира. Она вглядывалась в деревянные половицы, прикидывая, сколько сможет выручить за них. Сколько стоит каждая оконная рама, гвоздь и балка? Сколько стоит прочная входная дверь? Сколько стоят камни, из которых сложено крыльцо? Для нее они стоили очень дорого – крыльцо перед домом она считала особым признаком успеха, – но заплатит ли кто-то другой хорошую цену? Услышав стук копыт, она подняла голову и увидела, что по Эстер-лейн к ее дому приближается коляска. Из коляски вышел мужчина с черной кожаной сумкой и направился к крыльцу. Люсиль сидела неподвижно. Подойдя к подножию лестницы, мужчина спросил:
– Люсиль Бантинг?
Она ответила утвердительно, но не встала. У нее мелькнула ужасная мысль, что это нарочный, который пришел сообщить ей, что с Адой в Панаме что-то случилось. Она крепче сжала подлокотники кресла.
Мужчина приподнял шляпу.
– Доктор Леонард Дженкинс, – представился он.
Люсиль испытала такое потрясение – совсем не этого она ждала, – что попросила его повторить. Он повторил свое имя и спросил, есть ли у нее дочь, которой требуется медицинская помощь, и, когда Люсиль пролепетала, что да, есть, он сказал:
– Я здесь как раз для этого.
– Вы из богадельни? – спросила она.
– Нет. У меня практика в городе. Я часто выезжаю по вызовам, подобным вашему.
Люсиль медленно кивнула. Если он не из богадельни…
– Сколько? – нерешительно спросила она.
– Безвозмездно.
Люсиль решила, что будет экономить каждый пенс и шиллинг, во всем себе отказывая, и наберет стеклянную банку, сколько бы времени на это ни ушло, и как только она, наконец, накопит то, что сочтет достаточной суммой, то отнесет банку в поместье Кэмби и поставит перед дверью – и больше ноги ее там не будет. Она не будет ему ничем обязана. Это было важно для нее. Она хотела идти по жизни, ничем никому не обязанной, особенно Генри.
Доктор велел Миллисент сесть прямо, облокотившись на кухонный стол. Он простучал пальцем ее ребра, считая вслух. Сказал:
– Теперь сиди смирно.
И ввел иглу. Миллисент пронзила боль. Она вздрогнула, но постаралась не шевелиться.
– Хорошо, – кивнул доктор. – Теперь не дыши.
Мама сидела напротив нее, держа дочь за руки. Миллисент сидела с закрытыми глазами, слыша тихие звуки: дыхание, доктор что-то кладет и берет со стола.
– Все у тебя хорошо, – повторял он периодически. Через некоторое время он попросил: – Напевай мне, пожалуйста.
Миллисент не знала, что напевать, но услышала, как запела мама – не песню, а просто ноту. Одну-единственную ноту, которая раскатывалась по воздуху ровно и сильно. Это был единственный раз, когда Миллисент услышала, чтобы мама что-то пела за пределами церкви. Миллисент перевела дыхание и взяла ту же ноту, но внезапно снова ощутила боль.
– Вынул иглу, – сказал доктор.
Миллисент открыла глаза. Она почувствовала, как доктор перевязывает ее, закрывая рану. Он касался ее с нежностью. Мама все еще держала ее за руки, сидя за столом напротив и глядя ей в глаза.
– Уже все? – спросила мама.
– Все, – ответил доктор. – И я полностью убежден, что ваша дочь будет в полном порядке.
Миллисент увидела, как мама снова сморгнула слезы. Она сжала пальцы Миллисент и прошептала:
– На все воля Божья.
Мама помогла Миллисент вернуться в постель, пока доктор собирал свои вещи, и после того, как мама подоткнула ей одеяло, обняла за плечи и поцеловала в лоб, она пошла проводить доброго доктора. Миллисент почувствовала, как на нее снизошел покой, тот самый покой, который она пыталась обрести год назад. Мама никогда не говорила, откуда взяла деньги на второго доктора, а Миллисент не спрашивала. Она и так знала. Лежа в постели, она прислушивалась к стуку лошадиных копыт – вот коляска тронулась с места и покатила по дорожке, – удивляясь, с чего вообще решила, что стоит бояться этого звука. Наверное, когда-то она прочла об этом в какой-нибудь книге.
Хромая нога Уиллоуби устала, но он волочил ее за собой, приговаривая про себя: «Еще шаг-другой», даже если это было далеко от правды, а затем повторял это снова. Мало-помалу – только так он и умел тянуть лямку жизни.
В одной руке он держал медный чайник, еще недавно стоявший в церкви. За долгие годы чайник пришел в негодность, и церковь заменила его новым. Уиллоуби без стеснения спросил, можно ли ему взять старый, и провозился несколько вечеров, выправляя вмятины и запаивая протекавший носик, а когда починил, насколько смог, – отполировал его грубой тряпкой и навел лоск тонкой. Теперь это был красивый, сверкающий чайник, от которого никто бы не отказался, но Уиллоуби хотел подарить его одному-единственному человеку.
День был теплый, располагающий. Уиллоуби постучал в дверь. Он ожидал, что ему откроет Люсиль, как всякий раз, когда она бывала дома или в саду на заднем дворе, но на этот раз ему открыла Миллисент. У Уиллоуби отвисла челюсть. Вот уже месяц, как он не видел Миллисент, поскольку ей нездоровилось. Он знал, как сильно тревожилась Люсиль. Иногда, когда он подходил к двери, она шикала на него и говорила, что Миллисент спит и ее нельзя беспокоить. За прошедшие недели он приносил то одно, то другое, что, как ему казалось, могло пойти ей на пользу, хотя он понятия не имел, в чем дело. Знал только, что дело серьезное и Люсиль тревожится, поэтому не задавал лишних вопросов. В церкви поговаривали, что другая дочь Люсиль, Ада, даже уехала в Панаму, чтобы заработать денег на лечение, но Уиллоуби как не спрашивал Люсиль о Миллисент, так не спрашивал и об Аде. Он старался быть деликатным. Теперь же Миллисент стояла перед ним живая-здоровая, и он с трудом верил собственным глазам.
– Добрый день, мистер Уиллоуби, – улыбнулась она.
– Миллисент, – промямлил Уиллоуби.
Она выглядела совсем худенькой – кожа да кости, – но с этим справятся время и хорошая пища.
Из дома позвала Люсиль:
– Кто там?
– Это я, Уиллоуби, – сказал он с крыльца.
Люсиль подошла к Миллисент и тоже улыбнулась ему. За все те недели, что Миллисент болела, Уиллоуби ни разу не видел улыбки на лице Люсиль. Любо-дорого было смотреть, как она улыбается.
Люсиль взяла Миллисент за руку и сказала:
– Как видите, у нас хорошие новости.
– Благодать.
Миллисент смутилась, пробормотала, что у нее дела, и ускользнула в дом. Но и тогда Люсиль не перестала улыбаться.
Уиллоуби от удивления при виде Миллисент чуть не забыл, зачем пришел, но спохватился и преподнес Люсиль чайник, как преподносил все прочее вот уже целый год.
– Что это? – спросила Люсиль.
– Чайник вам несу.
– Чайник?
– Хороший, надежный чайник.
– С чего вы решили, что он мне нужен?
– Сдается мне, чайник никому не помешает, нет?
Она все продолжала ему улыбаться.
– Надежный, говорите?
– Сказать по правде, он старый. Я нашел его в церкви, но подлатал его и считаю, он прослужит вам еще долгие годы.
– Красивый.
Он не ожидал услышать от нее такого.
– Вот видите? Он медный, и вода в нем закипает быстрее, чем во многих других.
– Правда?
– Да.
– Что ж, он бы пригодился мне.
– Пригодился?
Она кивнула:
– Долговато ждать приходится, пока что-нибудь разогреется.
И что-то в том, как она сказала это, навело Уиллоуби на мысль, что она говорит не только про чай. Он сглотнул комок в горле и сказал, протягивая чайник:
– Полагаю, он вам поможет.
Он увидел, как она погладила чайник, и отметил легкие неровности, которые не сумел выправить.
– Спасибо, – сказала она.
– Всегда пожалуйста, – ответил Уиллоуби, делая шаг назад. Так между ними повелось. Теперь ему было пора спуститься с крыльца и отправиться восвояси.
Но он услышал от Люсиль нечто неожиданное:
– Я сказала «спасибо», но знаете, чего бы мне еще хотелось?
Уиллоуби задумался. За все время, что он приходил к ней, Люсиль еще ни о чем не просила.
– Чего?
– Компании.
– Компании?
– Я могу заварить нам чай, – кивнула она на чайник. – Если хотите зайти.
Уиллоуби чуть не рассмеялся, а в следующий миг чуть не расплакался. Если он хочет зайти? Да ведь он только этого и хотел. Он кивнул.
– Хорошо, – сказала Люсиль.
Она вошла в дом, оставив дверь открытой, ту самую дверь, в которую Уиллоуби столько раз стучал, а потом уходил. Он вошел вслед за Люсиль.