Ада ютилась в углу товарного вагона, обхватив руками колени. Уже рассвело, и она слышала шум дождя. Ей хотелось выйти под дождь, зачерпнуть немного грязи и растереть локти, колени и затылок, втирая ее в кожу, а потом смыть вместе со всеми невзгодами. Она подумала, что ей от этого, возможно, полегчает, но она была слишком напугана, чтобы выйти из вагона. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь, кроме деревьев, знал, где она находится.

Прошлой ночью, после похорон, в комнатку Ады постучалась Антуанетта. Когда Ада открыла, Антуанетта сказала, что собирается уходить, но перед уходом подумала, что Аде следует знать, что недавно приходил мистер Освальд и спрашивал про нее. Он узнавал, действительно ли Ада ушла из дома в тот роковой день, и, конечно, Антуанетта не могла не сказать ему правду. Она замолчала, словно ожидая, что скажет Ада, но, поскольку Ада ничего не ответила, она продолжила:

– Вот и кумекай, чего у него на уме. Отослать тебя назад на Барбадос? Или вызвать полицию?

Даже сознавая, что Антуанетта могла наговорить ей чего угодно из неприязни, Ада не на шутку испугалась. Тем не менее она не подала виду и слушала с бесстрастным, точно камень, лицом, скрывая охватившую ее панику, пока Антуанетта жалостливо пожимала плечами и желала ей спокойной ночи.

С тех пор ее сердце колотилось как сумасшедшее. Она плотнее прижала колени к груди. Она не придумала ничего лучше, чем вернуться в заброшенный вагон, но долго ли она сможет здесь прятаться? Она проклинала себя за то, что упомянула Антуанетте об этом вагоне. Сколько времени пройдет прежде, чем Антуанетта доложит мистеру Освальду и он пошлет кого-нибудь на ее поиски?

С потолка капала вода, но не сильно и не рядом с Адой. Она смотрела на капли и слушала, как по деревьям барабанит дождь. Дома во время сезона ураганов, когда завывал ветер и ломались деревья, Ада забиралась к Миллисент в постель, и сестра подбрасывала в воздух одеяло, укрывая их обеих. «Это наш штормовой домик, – говорила Миллисент. – Пока мы здесь, ничего плохого с нами не случится».

Ада привыкла верить ей. Пусть это было всего лишь одеяло и слова, но вместе эти две вещи казались крепкими как сталь. Ада подумала, что могла бы достать из мешка одеяло и укрыться им, но не стала этого делать. Это было бы не то же самое – не только потому, что рядом не было Миллисент, которая сказала бы ей, что с ними ничего не случится, но и потому, что ей в это больше не верилось.

|||||

С почтовой сумкой наперевес Майкл нырял под низко нависающие ветви и на ходу раздвигал пышный папоротник. Листва заслоняла свет, но Майкл никогда не боялся темноты, и, кроме того, полумрак навевал спокойствие. Он слышал, как люди называли джунгли дикими, как будто дикость – это что-то плохое, но теперь, когда он был здесь, ему казалось, что джунгли спокойней и приветливей, чем остальной якобы прирученный мир.

Он пробирался сквозь заросли и тростник, между толстыми и тонкими деревьями. Он увидел нескольких шныряющих ящериц и один раз – оранжевую лягушку размером с четвертак, неподвижно сидевшую на подстилке из оливково-зеленого мха. Майкл подумал о ковриках, которые лежали перед дверью в пансионе, где он прожил восемь недель до того, как приехал в Панаму. А еще там стояли на комоде пара медных подсвечников и тикающие часики, и однажды перед выходом он остановился, чтобы потрогать изогнутые формы одного из подсвечников, представляя, каково это – владеть такой вещью, представляя тот день, когда, возможно, у него будет достаточно денег, чтобы купить ее, и вдруг он почувствовал, что с другого конца комнаты на него смотрит суровая белая женщина, управляющая пансионом, которая сдала ему комнату только потому, что он заплатил вдвое больше, и при этом всегда косилась на него с подозрением.

– Это не твое, – рявкнула она ему.

Он отдернул руку, словно прикоснулся к чему-то горячему, а затем повернулся и увидел женщину, стоявшую в дальнем дверном проеме со скрещенными на груди руками.

– Я не… – начал было Майкл.

– Это не твое, – повторила она.

Если бы она просто велела ему держать свои руки при себе, он бы воспринял это спокойнее. Но эти слова бросали тень на все, что он себе представлял, на само его будущее, и это задело его за живое. Ему было пятнадцать лет, и он был круглый сирота. С детства он рос без родителей, жил на улице, познал обман и унижения. Он прожил достаточно, чтобы понимать, что слова хозяйки пансиона подразумевают очень многое – по крайней мере, для такого, как он. Он и раньше знал это в глубине души, но в тот момент, словно смутное видение, внезапно обретшее четкость, услышанное окончательно прояснило для него реальность. Для него даже в свободной стране всегда будут запреты. В тот же день он решил уехать, чтобы увидеть, что еще ждет его в этом мире. В то время он работал разносчиком газет, и перед ним то и дело мелькали заголовки о стране под названием Панама, где американцы строили большущий канал. Он скопил денег и купил билет на корабль в один конец, рассудив, что, если что-то не заладится, сумеет заработать и на обратный билет. Терять ему было нечего. Он отправился в путь, думая, что попадет в совершенно новое место, но то, что он увидел в зоне канала, мало чем отличалось от жизни в маленьком городке в Вирджинии, который он покинул. Конечно, климат отличался, как и ландшафт, но в остальном Панама напоминала миниатюрную копию Соединенных Штатов, как будто они приехали сюда на гастроли. С почтовыми отделениями, парикмахерскими, вечеринками с мороженым и танцами по пятницам. А также с запретами. Все теми же запретами. Просто здесь это называлось по-другому – не белые и черные, а золотые и серебряные, – но суть оставалась неизменной. Наряду с прочими благами из Америки сюда импортировали и сегрегацию, и Майкл иной раз задавался вопросом, найдет ли он когда-нибудь спасение от этого, и боялся, что вряд ли.

За четыре с лишним месяца, проведенных на этой земле, Майкл еще ни разу не заходил в джунгли, но в тот день он поставил себе задачу найти девушку, которая до недавнего времени жила в доме Освальдов, а теперь, как сообщила ему кухарка, съехала.

– Кубарем выкатилась, – сказала кухарка.

Когда он спросил, где ее можно найти, кухарка пожала плечами и пробормотала что-то о товарном вагоне в зарослях, насколько она в курсе. И не успел он сказать «спасибо», как она закрыла дверь.

Вокруг него все цвело, каждая веточка и лист распускались яркими, пышными цветами. На деревьях жужжали гнезда, щебетали птицы и болталось множество длинных лиан, так что приходилось раздвигать их, чтобы пройти. Но нигде в этом богатом мире он не видел товарного вагона. И если зрение его не подводило, ничего похожего ему не попадалось. Сперва он думал, что движется на север, но потом стал сомневаться. Он сделал еще несколько шагов, а затем повернул, как ему казалось, на запад, решив немного продвинуться в этом направлении. Он начал считать шаги, чтобы не сбиться с пути и понимать, как выбраться обратно. Через некоторое время, отчаявшись увидеть что-нибудь, кроме деревьев, папоротников и грязных луж, он снова повернул на север и некоторое время шел этим путем. Он подумал, не стоит ли ему бросить поиски, но решил, что ничего не добьется, если сдастся, и вскоре вышел на лужайку, где сквозь густую листву над головой падали столбы солнечного света, медные и золотые, и это прибавило ему решимости двигаться дальше.

Он уже исходил все вдоль и поперек, когда наконец увидел то, что искал, – старый товарный вагон. Вагон был кривой и ржавый, заросший папоротниками и опутанный лианами, а его задняя часть утопала в грязи, как будто джунгли медленно пожирали его.

Майкл остановился и ухватился за ручку сумки. Ему вдруг стало страшно позвать девушку. Велика была вероятность, что в этом вагоне есть кто-то еще, кто-то, кому может не понравиться его присутствие. Он знал, как это бывает. Но он пришел, чтобы найти ее. Майкл глубоко вздохнул.

– Ада Бантинг? – позвал он.