Джон открыл глаза от стука в дверь.

Он лежал, распластавшись, на полу своего кабинета. Как он там оказался, он не помнил. Он вспомнил, как возвращался домой с похорон, как его охватила тоска, нараставшая весь день, когда он сидел в карете, в которой больше не было гроба с телом. Он слышал, как опустевшая карета покачивается и поскрипывает, и велел кучеру сбавить ход, чтобы езда была более плавной. Кучер натянул поводья, и лошади перешли на рысь. После этого скрип стих, но чем медленней они ехали, тем больше времени Джон находился в этой пустоте, что только сильней угнетало его.

Нежданное солнце немного подсушило грязь, и под конец дня лошадям было легче подниматься на холм, чем спускаться утром. Джону не терпелось выйти из кареты, убежать от этой одинокой пустоты, но как только он повернулся лицом к дому, то понял, что и там его ждет то же самое, и тоска, охватившая его во время поездки, усилилась. Теперь повсюду царила пустота и будет царить еще очень долго.

Он прошел прямо в свой кабинет и закрыл за собой дверь. Там он откупорил бутылку виски и налил себе стакан. Обычно он воздерживался от алкоголя. Он был невысокого мнения о мужчинах, позволявших себе напиваться, мужчинах, которые, спотыкаясь, выходили из борделей и салунов и брели куда-то, пошатываясь. Но после смерти Мэриан он обнаружил, что нуждается в алкоголе как в обезболивающем, и сказал себе, что даже респектабельные мужчины иной раз выпивают. Незаметно «иной раз» растянулся на пять дней.

Джон застонал и перевернулся на спину. Должно быть, в какой-то момент он заснул. Сначала он сидел в своем рабочем кресле – он точно это помнил, – но потом, должно быть, сполз на пол, потому что был все еще в костюме, а очки съехали набок. Когда он снял их, то увидел, что левая дужка перекошена, стык на виске перекручен. Он попытался выправить их. Бесполезно. Он вздохнул и небрежно взял очки в руку. В голове у него стучало, и все, что он видел с пола, – край письменного стола, верхнюю часть окна, гладкий беленый потолок – казалось расплывчатым, поэтому, несмотря на стук в дверь, он снова закрыл глаза и неподвижно застыл на полу.

Возможно, это он виноват в ее смерти. В конце концов, это ведь он хотел приехать в Панаму, а Мэриан согласилась из великодушия. Она нутром понимала, что это должно означать для его карьеры. И возможно, догадывалась, насколько это было важно для него. Панама дала ему возможность уехать из Теннесси, стать кем-то большим, чем отпрыском знатного семейства. Когда они с Мэриан переехали из Ноксвилла в горы, он надеялся, что так будет лучше, но переезд лишь растянул его поводок. Ему хотелось разорвать его раз и навсегда.

Он никогда по-настоящему не чувствовал себя одним из них. Будучи младшим из трех братьев, он, сколько себя помнил, всегда оказывался лишним. Два старших брата, Томас и Джеймс, всегда были заодно в своих занятиях, будь то рыбалка, поход, стрельба по деревьям, но Джона все это нисколько не увлекало. Войдя в возраст, его братья освоили разные отрасли семейного бизнеса, обзавелись степенными женами и розовощекими детками, и все пошло именно так, как и должно было пойти, именно так, как полагалось жить братьям Освальдам. Да только Джону ничего из этого не хотелось. Ни работы, ни жены. В колледже он познакомился с развивающейся областью тропической медицины, и она захватила его. Целью ее было оздоровить те уголки земли, которые до тех пор оставались нездоровыми, такие уголки, которые отпугивали белого человека из-за болезней. Что могло быть важнее, чем поиск новых территорий, где американцы могли бы безопасно развивать промышленность и жить? Запад был уже заселен, страна – освоена до самых границ. Им требовались новые рубежи. Однако осуществить это можно было только в том случае, если они смогут победить тропические болезни. А это, как вскоре выяснил Джон, подразумевало изучение комаров, этих ничтожных насекомых, хлипких, как нить накаливания, которые, как начали предполагать ученые, являлись фактически переносчиками некоторых из наиболее смертельных заболеваний, известных человеку. За теорией о комарах было будущее медицины. Джон понимал, что эта теория могла стать ключом к будущему всего человечества. Однако его отец считал это полным вздором. Медицина – это еще ладно, но чтобы его родной сын посвятил жизнь изучению комаров? Ну уж нет.

После колледжа Джон смирился со своей ролью в семейной лесопромышленной компании, номинальной ролью, позволявшей ему большую часть времени находиться подальше от конторы и при этом делать достаточно, чтобы отец оставался доволен. После того как отец пристроил его на работу, мать взялась подыскать ему жену. Она устраивала пикники и прогулки на природе с молодыми женщинами, которых знала, с дочерьми своих подруг, с новенькими в городе. Для Джона это было пыткой, и ни одна женщина не казалась ему хоть сколько-нибудь интересной. Ни с кем из них он не мог поговорить, никто из них не мыслил как он: непредвзято, эмпирически, в согласии с научными доктринами, возникавшими в те годы. Но Джону пришлось признать, что мать не оставит его в покое, пока он не женится. Раззадоренный, он однажды заявился в лесопромышленную компанию с намерением пригласить на свидание первую попавшуюся женщину, чтобы показать матери, что он взял дело в свои руки и, стало быть, она может не беспокоиться. В комнате, где сидели все стенографистки, он подошел к молодой женщине, печатавшей за своим столом, не самой привлекательной, но достаточно приятной, и сказал:

– Если вы свободны, могу я пригласить вас куда-нибудь вечером?

Вот так с ходу, без всякой преамбулы. Он почувствовал, что все взгляды в комнате, взгляды всех стенографисток, устремлены на него, и догадался, что они, вероятно, хотели, чтобы он обратился к ним с тем же вопросом. Кошмарный момент. Он впервые в жизни приглашал кого-то на свидание, и на долю секунды его охватил ужас оттого, что ему могли ответить отказом. На глазах у всех. К счастью, она согласилась.

Он оказался не готов к двум вещам: к широте ума Мэриан и к ее великодушию. В тот первый вечер, который они провели вместе, он узнал, что она училась в колледже – правда, в женском колледже, но все же у нее было образование, и, что еще важнее, она умела думать. Она любила думать. Особенно ее интересовал мир природы. Она могла упоминать растения, используя их латинские названия, могла описать корневую систему и среду обитания в научных терминах. Накануне их свадьбы он подарил ей книгу «О происхождении видов» в кожаном переплете, чтобы донести до нее то, о чем не знал, как сказать, – что он ценит ее ум, что он поражен, что нашел ее, что он будет вечно ей благодарен. До тех пор на свете не было женщины, с которой он мечтал бы когда-нибудь поговорить о своей работе. Мэриан с легкостью уловила ее суть, сложность проблем и задач, стоящих перед ней. Она не рассмеялась, когда он рассказал ей о теории комаров. Она сказала:

– Боже мой, Джон, что, если это правда?

Она не жаловалась на часы, которые он проводил в лаборатории, изучая образцы воды и грязи в микроскоп, наблюдая за личинками, вникая в записи о способах размножения, жизненном цикле и радиусах полета, исследуя влияние высоты, температуры воздуха и осадков, составляя карту эпидемиологических закономерностей, препарируя инфицированных комаров, поражаясь тому факту, что содержимое их тел могло столь радикально изменять человеческий мир, пытаясь понять, постичь. Мэриан понимала важность того, что он делает, – что это исследование не просто научное, а решающее для будущего цивилизации, – и он считал, что именно поэтому в тот прохладный осенний вечер в Теннесси она согласилась поехать с ним в Панаму. Или, возможно, причина была в другом – в ее великодушии.

Если бы только они знали, что их ждет. В первый же день, едва они сошли с корабля на причал, к ним подбежали туземные озорники и стали растягивать в воздухе длинные нитки, а когда Джон потребовал объяснить, что они делают, один из них сказал на очень хорошем английском:

– Замеры для гробовщика, сэр.

Мальчишки рассмеялись. Это была просто шутка. Но Джону стоило отнестись к ней всерьез.

Он ведь предупреждал Мэриан, чтобы она оставалась дома, разве нет? Говорил ей десятки раз. Во влажную погоду свирепствовали комары. Хотя в конце концов ее погубили даже не чертовы комары, а пневмония – еще одно пагубное следствие дождя. Из всех возможных. Болезнь, которая могла поразить ее в любой точке планеты. Никакие сетки не уберегли бы ее от этого.

Снова кто-то постучал. Джон медленно поднялся на ноги и надел очки, но, вспомнив, что они погнуты, положил их на стол. На улице все еще шел дождь. Он налил себе виски и залпом осушил стакан, прежде чем спросить:

– Кто там?

Ответила кухарка. В течение нескольких последних дней она приносила ему еду, хотя он ее об этом не просил. Это было как-то чудно. Он думал, что она могла бы понять без слов, что еда для него сейчас не на первом месте. И все же она приносила ростбиф, сладости и тушеное мясо, а один раз – даже пирог со свежим манго. От пирога он откусил несколько кусочков, прежде чем отложил вилку.

Кухарка открыла дверь и вошла в кабинет. Без очков все было как в тумане, но тем не менее он увидел, что в руках у нее нет еды. Еще того чудней.

– Да? Что такое? – спросил он.

– Сэр, я только хотела, чтобы вы знали: похоже, девушка ушла.

При этих словах что-то звякнуло у него в голове, но не более звонко, чем колокол под водой. Джон потер глаза. Он вспомнил, что кухарка один раз принесла ему ветчину. К ней он даже не притронулся. Это было вчера? Или позавчера? Время сделалось каким-то тягучим.

– Вы слышите меня, сэр?

– Что-что?

– Девушка, сэр. Ада.

Когда они только приехали, в доме была летучая мышь. Джон не знал, почему он вспомнил об этом сейчас. Проделав такое долгое путешествие, они с Мэриан открыли двери своего нового дома и встретили это крылатое создание, рассекавшее воздух. Джон пришел в ужас и не знал, что делать. Он снял ботинок и швырнул его в эту тварь. Промахнулся, но поднял ботинок и швырнул снова, а летучая мышь между тем металась кругом, складывая крылья гармошкой, и чуть слышно попискивала.

– Ада? – повторил Джон. Его голова была слишком тяжелой, шея с трудом ее удерживала, и ему захотелось снова лечь на пол.

– Да, сэр, – ответила кухарка.

Он несколько раз бросал ботинок (тонкая телячья кожа с замшей), пока Мэриан, которая ни разу даже не испугалась летучей мыши, не прикрикнула на него:

– Не трогай ее, пожалуйста!

Он сказал:

– Но, Мэриан, нам надо избавиться от нее! Ты хочешь, чтобы она жила здесь, с нами?

Этого она не хотела, но предположила, что, возможно, есть более гуманный способ.

– Может быть, мы могли бы поднять шум?

И, не сходя с места, она начала топать ногами в гостиной. Она топала и визжала на летучую мышь, которая тем временем изо всех сил цеплялась за верхнюю часть оконной рамы. Джону это топанье показалось абсурдным, но, когда летучая мышь зашевелилась, вытягивая шею и расправляя крылья, он тоже начал топать. Должно быть, они являли собой забавное зрелище, когда стояли вдвоем в пустом доме, топая и крича на летучую мышь. Но ведь она в итоге улетела, разве нет? Через открытую дверь. Тьма вырвалась на свободу или что-то в этом роде.

Джон снова взглянул на кухарку сквозь пелену тумана. Он почувствовал, что нетвердо стоит на ногах. Он потянулся за спину, взял со стола очки и надел их. Они неплотно прилегали к ушам, но зрение тем не менее прояснилось. В голове у него стучало. На секунду ему показалось, что он действительно слышит шум изнутри, но потом он понял, что это всего лишь дождь.

– Что вы сказали? – спросил Джон. Он уже забыл.

Кухарка повторила, что девушка, похоже, ушла. И забрала с собой все вещи из своей комнаты.

– Ушла? – Снова звякнул колокол, но Джон не знал, что это значит.

Он попытался представить себе эту девушку. Такую хорошенькую, как заметил один из его гостей. В самом деле? Она хорошенькая? Ему полагалось испытывать к ней влечение? Ему не удалось возжелать даже свою жену. Он пытался. Он всячески пытался убедить себя, что его чувства к ней – искренняя забота, доверие, благодарность за ее поддержку, порой привязанность – могли сойти за желание. Но это было лишь подобием настоящего чувства, и если кого и стоило в этом винить, то никак не Мэриан, а только его. Он никогда не хотел ни одну женщину. Это чувство было чуждо ему. Но почему? Что с ним не так? Что-то было не так. Что-то, что он пытался похоронить под массой наслоений своей тяжелой души, что-то, что он запихнул так далеко, что почти забыл об этом. Почти. Но не совсем. Как бы далеко и глубоко ни была причина, она периодически напоминала о себе, лишая его покоя. Словно черное зернышко, стремившееся прорасти. Он мог лишить его света и воздуха, но темное зернышко никуда не девалось. Он не заслуживал Мэриан. Не было ни дня с тех пор, как они поженились, чтобы он не подумал об этом. Он хотел, чтобы она была счастлива, но уже давно осознал свою несостоятельность в этом, свою полную неспособность сделать ее по-настоящему счастливой. Она заслуживала кого-то лучшего, чем он. Но он никогда не говорил этого вслух, чтобы не заронить у нее в уме эту мысль, которую она могла принять за правду. Он не заслуживал ее и все же не хотел остаться без нее. Он понял, что нуждается в ней. Как в товарище и партнере. Без нее рухнул бы весь его карточный домик. Он знал, что она бы никогда никому не призналась, как редко они делили постель, как редко бывали друг с другом, всего несколько раз, и эти соития были такими безрадостными и странными, что Джон съежился, вспомнив сейчас о них и еще о том, как безуспешно они пытались завести ребенка; ему хотелось дать ей что-то такое хотя бы затем, чтобы у нее был кто-то, кто любил бы ее так, как она того заслуживала. Но даже этого он не сумел. Пятнадцать месяцев подряд она пыталась забеременеть, и в конце концов врач, пришедший к ним на дом, просто сказал, что с этим «ничего нельзя поделать». Он хотел утешить ее, но это была ужасная фраза, попытка выхолостить гнев до бессилия, умертвить чувство, которое не можешь не испытывать. Джону захотелось залепить доктору пощечину, но он, конечно, ничего подобного не сделал. Вместо этого он чопорно пожал доктору руку и смотрел, как тот уходит, забирается обратно в экипаж и уезжает в безжалостно яркий день.

И тут вдруг на него нахлынуло воспоминание. Колокол прояснил мутную воду. Пьер что-то сказал ему. Девушка ушла. В критический момент. Именно эту фразу, как он вдруг вспомнил, произнес доктор. Он подслушал, как Пьер сказал это в коридоре, и, когда они поговорили наедине, он это снова повторил: «Она ушла в критический момент, Джон». Если кого и можно винить… Теперь все это нахлынуло на него. Пьер настаивал на том, чтобы он сообщил об этом – такая халатность, по его словам, требовала наказания, – но Джон сначала хотел сам поговорить с ней. Он собирался это сделать, но все откладывал. После похорон, сказал он себе. Он не мог осилить больше за раз. В чем бы там ни было дело, он разберется с девушкой после похорон. Хотя все и так казалось ему достаточно ясным. Даже кухарка подтвердила, что девушка ушла из дома, то есть сделала то единственное, чего делать было не положено. И в результате не стало единственного человека, который был ему дорог в этом мире, единственного, кому, возможно, был по-настоящему дорог он. Теперь он стал одинок. Или, может, у него просто спала с глаз пелена. Может, он был одинок каждый день своей жизни – родился в семье, которая его никогда не любила, женился на женщине, которую не мог полюбить, – и будет одиноким впредь. Вот что его ждало. Без мужества не было выхода, а мужество было одним из многих качеств, которых ему недоставало. Что с ним не так? И почему? Когда он упал с лошади, сломав себе ребра, Мэриан спросила его с нежностью: «Больно?» И ему захотелось закричать: «Да!» Ему было больно. Но не в том смысле, который она имела в виду. Почему он не мог перенастроить свои мысли и стать другим человеком, свободным от тьмы в глубине души? Пусть семя завянет. Пусть летучая мышь улетит. Почему он не мог покончить с этим раз и навсегда?

Джон потянулся за спину, взял дрожащей рукой стакан и поднес к губам. Ему захотелось глотнуть виски, но стакан был пуст. Он потянулся за бутылкой, но обнаружил, что она тоже пуста. Пустота и печаль. Таков был его удел.

– Ну и почему она ушла? – спросил он наконец.

– Сэр? – сказала кухарка.

– Девушка эта! – вспылил он. – Почему она ушла?

Джон увидел через кривые очки, как кухарка пожала плечами.

– Одному Богу известен, что у нее в голове.