Омар искупался и надел самую лучшую одежду, какая у него была, – черные брюки и белую хлопчатобумажную рубашку, а на шею повязал бантом плоскую черную ленту. Когда он выходил из дома, отец окинул его взглядом. Омару очень хотелось, чтобы отец спросил его, зачем он так вырядился и куда направляется. Но тот только посмотрел на него и откусил от крутого яйца.
Выйдя из дома, Омар пошел по грунтовой дороге, сокрушенно думая, когда же закончится это Царство Молчания. Он мог бы заговорить сам, но, что бы он ни сказал, смысла в этом было бы немного, нет? Отец не стал бы его слушать. Кроме того, почему именно он должен что-то говорить? Он не сделал ничего плохого. Это отец вел себя неразумно. Из них двоих, очевидно, именно отец должен был образумиться первым. Но стоит ли рассчитывать на это? Он ни слова не сказал даже после того, как Омара не было несколько недель, и Омар был настолько обескуражен всей этой ситуацией, что уже не знал, что делать.
Ближе к концу дороги Омар прошел мимо доньи Руис, лежавшей в гамаке, и подумал, что, возможно, стоит спросить у нее совета. Он приподнял шляпу в знак приветствия и крикнул:
– Buenas, Señora[43].
Но донья Руис махнула ему рукой и ответила:
– Vaya con Dios[44].
Что прозвучало как «Проходи, не приставай». Так что Омар засунул руки в карманы и проследовал дальше.
К тому времени, как он добрался до города, он был весь в поту. В газете Омар прочитал, что похороны должны состояться в кафедральной базилике Санта-Мария-ла-Антигуа, и, пока шел по улицам, расстегнул пуговицы на рубашке, чтобы проветриться. Но это не помогло. По спине струился пот. Только зря купался утром. Хотя бы новая одежда, сказал он себе, выглядела презентабельней, чем грязная рабочая спецовка, в которой Ада каждый раз видела его. С тех пор как он узнал, что она работает у Освальдов, он начал прогуливаться в обед по холму туда-сюда, вверх-вниз, надеясь встретить ее. Наконец вчера он увидел, как она собирает цветы, и они пообщались на солнышке. Он рассказал ей о своем отце – она была единственным человеком, с кем он поделился, – и она не осудила никого из них, не сказала, что кто-то из них неправ. Она просто выслушала. А затем добавила, что он всегда может прийти и поговорить с ней, – именно этого ему сейчас и хотелось.
Омар никогда еще не был в церкви. Его отец, ни во что не ставивший религию, ни разу не водил его на мессу. «Море – моя церковь», – любил он говорить. Но с тех пор как он замолчал, Омар больше не слышал этой присказки. Когда Омар вошел в собор, он оказался в пространстве, которое напоминало пещеру, заполненную людьми, сидевшими на скамьях и толпившимися в боковых проходах. Омар стоял в глубине зала, дивясь на ряды каменных колонн, арки, вздымающиеся над головой, и на алтарь, который сверкал, словно сделанный из золота. Он поискал взглядом Аду, но не увидел ее среди скорбящих.
Только час спустя, когда завершилась месса и четверо морских пехотинцев в форме вынесли гроб по центральному проходу на солнце, он наконец заметил ее. Мистер Освальд, одетый в черный костюм-тройку и высокую шелковую шляпу, шел позади морских пехотинцев, за ним еще около дюжины мужчин в костюмах, а в нескольких шагах позади них – Ада. Она несла pluma de gallo и была одета в то самое лоскутное платье. Омар стоял тише воды ниже травы, надеясь поймать ее взгляд, но она вышла из церкви, так и не заметив его, а когда он тоже вышел, перед входом собралось так много людей, что он не смог разглядеть, куда она пошла.
Площадь была обсажена гваяковыми деревьями, которые еще не зацвели, а с кованых балконов окрестных зданий выглядывали дети, из окон высовывались и крестились женщины, и владельцы магазинов стояли в дверях и наблюдали за происходящим. Омар никогда еще не видел ничего подобного. Чтобы столько внимания уделялось смерти одного человека.
К тому времени, когда через несколько минут началась процессия – как только морские пехотинцы задвинули гроб в карету и мистер Освальд, еще более угрюмый, чем в тот день, когда Омар видел его в Выемке, забрался на облучок рядом с кучером, который щелкнул вожжами, трогая лошадей, – Омар так и не нашел Аду. Все направлявшиеся к кладбищу выстроились в одну шеренгу, извивавшуюся по мощеным улицам, и Омар пристроился сзади. После того как он несколько раз выглядывал сбоку, он наконец увидел Аду в первых рядах. Ему хотелось подойти к ней поближе, но сделать это в такой ситуации, не привлекая к себе внимания, было решительно невозможно.
Это были шестые похороны, на которых Пьер присутствовал в своей жизни, как он не преминул отметить, проходя с процессией через кладбищенские ворота. Несколькими месяцами ранее он был на похоронах попугая по кличке Лучик. Попугай был домашним любимцем жены одного из врачей в Панаме. Пьеру случилось побывать на изысканном ужине в их доме, где Лучик встречал каждого гостя у дверей, картавя: «Проходите! Здрасьте! Проходите!» Вскоре после того вечера Лучик приказал долго жить, упав в кастрюлю с кипящим молоком. Ему устроили пышные похороны, жена доктора положила Лучика в землю под гибискусом, а ее муж с серьезным видом прочитал длинную молитву, заранее подготовленную. На это мероприятие собралось по меньшей мере человек тридцать, что было порядочным числом для пернатого покойника, но не шло ни в какое сравнение с тем количеством людей, которые сегодня выстроились вдоль улиц и набились в церковь.
Процессия двигалась по зеленой траве, усеянной рядами маленьких белых крестов, пока карета, ехавшая впереди, не остановилась на вершине пологого холма. Пьер стоял под палящими лучами солнца, глядя, как позади него тянется вереница людей. В какой-то момент к нему подошел мужчина с ониксовой булавкой на шейном платке.
– Это вы были врачом? – спросил он.
– Я – врач, да.
– Но это вы были ее врачом?
Пьер кивнул.
– Скажите мне, – сказал мужчина, – это в самом деле был такой тяжелый случай?
Пьер стиснул зубы. Ему показалось, что он уловил в вопросе некоторый скептицизм, как будто Мэриан Освальд надлежало спасти, и сделать это должен был не кто иной, как Пьер. Однажды, через несколько лет после того, как Пьер открыл практику, к нему явилась мать, охваченная паникой, с младенцем, у которого был сильный жар и ужасная сыпь. К ней устремился коллега Пьера, взял у нее ребенка и, проведя осмотр, диагностировал скарлатину. Но мать стала возражать, поскольку уже имела дело со скарлатиной, а это что-то совсем другое. Пьер какое-то время слушал, как они спорили. Когда же стало ясно, что они не придут к согласию, Пьер обошел занавеску и спросил, можно ли ему осмотреть ребенка. Увидев по всему его телу ярко-красные пятнышки, Пьер сказал:
– Это скарлатинозная краснуха.
Пьер накануне прочитал об этом новом диагнозе в медицинском журнале.
– Скарлатинозная краснуха? – спросил его коллега. – Вы с ней знакомы?
Недовольный тем, что его компетентность ставят под сомнение, Пьер твердо повторил:
– Это скарлатинозная краснуха. Я уверен в этом.
В его памяти запечатлелось выражение облегчения, промелькнувшее на лице вдовы. Уверенность и авторитет – вот что в конечном счете имело значение. Даже когда на душе оставался осадок сомнений, следовало излучать уверенность.
– Вот именно, – сказал Пьер человеку на холме. – Это был один из самых тяжелых случаев, с которыми я когда-либо сталкивался. Обычно прогрессирование заболевания занимает от пяти до восьми дней. Крайне нетипично, чтобы пневмония продолжалась более одиннадцати дней, как в данном случае. Уже исходя из этого, я бы классифицировал ее как экстремальную.
– Так что, здесь у нас нетипичная пневмония? – спросил мужчина. – Новый тропический вид?
И снова Пьер ощетинился, услышав намек на то, что он, возможно, не знал, с чем имел дело, не разбирался во всем спектре вариаций пневмонии.
– Я могу сказать вам, что, независимо от вида пневмонии, каждый случай серьезен. И также скажу, что я сделал для пациентки все, что было в моих силах, и ни один врач в целом мире не мог бы сделать больше.
Он и впредь будет придерживаться такого мнения. В том, что произошло, он был никоим образом не повинен.
Мужчина согласно кивнул.
– Джордж, – обратился он к другому джентльмену, стоявшему неподалеку. – Подойди, познакомься с добрым доктором.
Один за другим мужчины подходили, чтобы пожать Пьеру руку и сказать слова соболезнования или благодарности. Некоторых из них Пьер узнавал, и ему было приятно находиться в их компании, несмотря на обстоятельства. Даже когда разговор зашел о бейсболе, виде спорта, о котором Пьер знал очень мало. В зоне канала была создана популярная американская лига, и человек с ониксом спросил, видел ли кто-нибудь из них хоум-ран, который провел Лаки Брюстер, принеся «Кулебре» победу над «Империей».
Мужчина с довольно внушительным носом сказал:
– Боюсь, я не ходил на ту игру.
– Не ходил? Ради всего святого, Ричард! Какой же ты патриот?
– Такой, который работает днем, – ответил он, и все мужчины рассмеялись.
– Только не говорите мне, что я тут единственный, кто развлекался на денежки Дяди Сэма! – воскликнул мужчина с ониксом.
– Если бы ты меньше развлекался, Хью, мы могли бы закончить раньше.
– Кто хочет заканчивать? У нас тут отели и клубы, хорошая еда и тропический бриз по ночам. Мы же как в раю.
Другой человек сказал низким голосом:
– Мы на похоронах, Хью.
Веселье улетучилось, и все резко притихли. Пьер потер свой камень.
– Не знаете, кто это? – спросил наконец один из них, нарушив молчание, и все обернулись, чтобы посмотреть на мальчишку с оливковой кожей, который, судя по всему, поднимался на холм в одиночестве, замыкая шествие.
Пьеру показалось, что где-то он его уже видел. Он прищурился на него, но не смог узнать и решил, что это по большому счету неважно. Может, кто-то из прислуги. Мало ли? Здесь были тысячи мальчишек, похожих на него, и, конечно, не стоило ожидать, что он станет отличать одного от другого.
Поднявшись по заросшему травой склону, Омар подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как морские пехотинцы вынимают из кареты гроб и ставят на землю. Пот щекотал ему спину. Он подошел к краю толпы и почтительно снял шляпу. Ада шла впереди, все еще сжимая в руках pluma de gallo, и, хотя ему хотелось встать рядом с ней, он не был уверен, стоит ли это делать. О чем он вообще думал? Он ведь не знал, как заводить друзей. В его уединенной жизни с отцом он почти ни с кем не дружил. Возможно, если бы мама была жива, все было бы по-другому. Возможно, она научила бы его вещам, которым отец не научит и за сотню лет. Возможно, мама брала бы его с собой в гости, устраивала вечеринки. Возможно, в стенах их дома было бы больше музыки, смеха и разговоров – больше жизни.
Вперед вышел капеллан, невысокий человек родом из Пенсильвании, и стал читать из Библии. Он прослышал, что Мэриан Освальд питала типичную для женщин любовь к цветам, поэтому выбрал следующие стихи: «Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей»[45] – из Песни Песней Соломона; и «Трава засыхает, цвет увядает, а слово Бога нашего пребудет вечно»[46] – из пророка Исайи. Каждый год он произносил мириады надгробных проповедей, почти неразличимых, с такими похожими словами, что он мог бы повторять их хоть во сне. Обычно он не заботился о том, чтобы добавить что-то от себя, но, принимая во внимание высокий статус покойницы, решил, что сейчас подходящий случай.
– Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся[47].
Кто-то в толпе заплакал.
Капеллан возвысил голос:
– Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие[48].
Он подумал, что, даже если Джон Освальд и пропустил мимо ушей стихи о цветах, уже одно то, что он заставил прослезиться кого-то, означало, что старался он не зря.
Антуанетта стояла под ярким солнцем и молча благодарила Бога за то, что он послал им солнечный день. Ведь Бог всемогущ и может сделать все, что ему заблагорассудится, и словно бы в подтверждение этого он призвал к себе миссис Освальд. Надо было верить, что у него есть промысел, потому что иначе трудно было разобраться во всем этом. Антуанетта задавалась вопросом, входило ли в Божий промысел, чтобы Ада убралась из дома восвояси, раз у нее больше не было причин оставаться и расхаживать с гордым видом, притягивая к себе взгляды всех мужчин, от коронера до почтальона, гнушаясь даже отнести тарелку, когда ее просят, и притом жить задаром в комнате, которую никто и не подумал предложить Антуанетте. Прошло уже несколько дней с тех пор, как мистер Освальд поинтересовался, действительно ли Ада выходила из дома в тот день, когда умерла миссис Освальд, и Антуанетта, разумеется, ответила утвердительно. И все же мистер Освальд почему-то не рассчитал девушку. Антуанетта верила в Божий промысел, но прислугу нанимал и увольнял не Бог, а мистер Освальд. Возможно, он сейчас слишком занят, а увольнение девушки – это лишь вопрос времени. Что ж, если так, возможно, Антуанетта могла бы поспособствовать этому. Тем лучше будет, если мистер Освальд подумает, что Антуанетта, всегда радеющая об общей пользе, стремилась ему помочь.
Пьер прикрыл рукой глаза от солнца. Сегодня выдался самый яркий день, который он мог припомнить, без единой капли дождя. Возможно, слишком яркий. Пьер моргнул. Внезапно он подумал, что ему здесь не место. Ни дождь, ни солнце, ни скромная больничная палата, ни почетная должность личного врача – ничто из этого не приносило ему радости, и он винил в этом не себя, а Панаму. Он вдруг почувствовал, что должен уйти. Десять лет спустя доктор Пьер Рено, в возрасте сорока восьми лет, испытает похожие чувства. К тому времени он уже вернется во Францию и станет одним из сотен гражданских врачей, захваченных жерновами Великой войны. В то теплое утро, когда Пьер будет ехать в карете скорой помощи, он потянется за своим камнем и обнаружит вместо него дыру в кармане. У Пьера мелькнет мысль, шальная мысль, что камень каким-то образом улизнул обратно в Индруа и залег среди других камней, выстилающих берег, вернувшись на то место, где Пьер когда-то подобрал его давним прохладным днем. Эта мысль заставит его подумать, что и ему пора вернуться туда, откуда он родом, – в долину Луары, где воздух пахнет розами и хлебом. Через два часа после того, как он подумает об этом, Пьера Рено уже не будет в живых. Его скосит артиллерийским залпом, когда он будет перевязывать раны солдату на поле боя. Все случится не так, как он себе представлял, но он вернется домой.
Ада стояла на кладбище, изо всех сил стараясь не слушать, что говорит капеллан. Она не хотела думать о похоронах, не хотела иметь с ними ничего общего – ни с этими, ни с какими другими. Она боялась, что уже одним своим присутствием она в некотором роде искушает Бога, и думала, что если хотя бы не будет слушать, если не будет знать, как должны проходить похороны, то он не решит, что она готова еще к одним. Она хотела, чтобы он знал, что это не так. Она стояла, держа в руках цветы, сорванные накануне, и, пока капеллан говорил, смотрела на носки своих башмаков, выглядывавшие из-под юбки. С того момента, как она сошла с поезда в Империи почти три недели назад, эти несчастные башмаки ни разу не были совершенно чистыми. Она их чистила и протирала, но в Панаме, казалось, грязь была повсюду.
Когда капеллан закончил, Ада увидела, как мистер Освальд подошел к гробу и склонил голову. Через минуту он отошел. И другие стали делать то же самое. Ада молча подошла к гробу и наконец положила на него цветы. Когда она собралась вернуться на прежнее место, она увидела Омара поодаль от толпы. При виде его она оторопела и простояла как вкопанная ровно пять ударов сердца, достаточно, чтобы увидеть, как он ей кивнул, когда они встретились взглядами.
Омар не двигался с места даже после того, как гроб опустили, а мистер Освальд забрался обратно в карету и уехал. Воздух наполнился разговорами вполголоса, люди начали расходиться. Ада подошла к нему.
– Что вы здесь делаете? – спросила она.
Он сказал ей правду:
– Пришел вас повидать.
Она улыбнулась:
– Как и в тот раз.
– Вы сказали, я могу прийти к вам поговорить в любое время.
– Что-нибудь случилось с вашим отцом?
– Нет, – ответил Омар и смутился оттого, что не мог рассказать ей ничего особенного. Ему просто хотелось снова увидеться с ней, поговорить обо всем на свете. Но, поддавшись этому побуждению, он, похоже, выбрал неподходящий момент и совершенно неподходящий день. – Еще раз сочувствую насчет миссис Освальд, – сказал он.
Ада опустила взгляд и сжала одну руку другой.
– Это не случится с вашей сестрой, – быстро добавил он, пытаясь разогнать тучи, которые, как он понял, заволокли ее мысли.
Она подняла глаза.
– Я все время жду письма, а его все нет и нет. Я выслала им деньги, как хотела, так что, может, они им помогли. Я не знаю. Мне невыносимо быть так далеко от них в такое время. Иногда я жалею, что приехала сюда.
– Вы пытаетесь помочь.
– Но что, если этого мало?
Он почувствовал родство с ней – они оба несли бремя душевных мук из-за близкого человека. Он улыбнулся.
– Вы спасли меня на улице, Ада, – сказал он. – Если кто и может спасти вашу сестру, я верю, что это вы.