Генри Кэмби стоял у окна своей спальни на втором этаже, глядя на свои владения, и вдруг увидел, как по дорожке идет Люсиль. У него замерло сердце, но он был уверен, что это она. Год назад, когда девушка, похожая на Люсиль, возникла в его поместье среди бела дня под красным деревом, он с трепетом подумал, что это мог быть ее призрак. Он попросил своего ближайшего друга, который также был его адвокатом, просмотреть газеты и журналы регистрации, и в конце концов Джей Ар сообщил, что Люсиль Бантинг жива. Это принесло Генри несказанное облегчение. И тогда же он понял, кого видел в тот раз.

Было первое воскресенье октября. Затаив дыхание, Генри стоял и наблюдал. Фигура Люсиль слегка раздобрела, но он узнал ее по походке – шла она с той же решимостью, что и шестнадцать лет тому назад. Тогда он точно так же стоял у этого окна и смотрел ей вслед. Когда она подошла достаточно близко, он приподнялся на цыпочки и наклонил голову, чтобы разглядеть ее как можно лучше, прежде чем она поднимется и окажется под крышей веранды. Жалюзи были подняты, и он прислонился лбом к стеклу, ожидая стука в дверь и не зная, что будет делать, когда услышит его.

| | | | | |

Гертруда только вошла в дом из сада на заднем дворе, где она сидела в тени и потягивала лимонад. Лимонад был кислым, так как Генри велел Саре, поварихе, класть поменьше сахара, как можно меньше. Что было полным идиотизмом. Какой смысл владеть сахарной плантацией и сидеть без сахара?

Гертруда сидела в саду, задаваясь этим вопросом и чувствуя, как в ней растет недовольство. Допив лимонад, она прижала прохладный, влажный бокал к щеке. Лилии все еще цвели, и ими полагалось любоваться, но их шейки вяло клонились к земле, и Гертруда обнаружила, что и ими недовольна. Цветами, всем этим садом, лимонадом и своей жизнью. И почему это бабочки не летают прямо? Когда маленькая бабочка пролетела мимо, Гертруде захотелось растоптать ее – выпендрежницу такую, ишь, порхает, – и она махнула на нее ногой. Она поставила бокал на колени, гадая, как сильно нужно сжать его, чтобы раздавить вдребезги. Генри был в спальне и занимался бог знает чем. Он уходил туда по воскресеньям, в свой единственный выходной, и, хотя он говорил, что ему нужно прийти в себя после рабочей недели, она подозревала, что он просто хотел побыть подальше от нее. Если от разбитого бокала потечет кровь, спустится ли он?

Гертруда сидела в саду, размышляя об этом, пока на лбу у нее не выступили капельки пота. Она сердито вытерла его, но вскоре снова вспотела, после чего встала и вошла в дом, подумывая, не принять ли ванну второй раз за день, что, конечно, было излишеством, но она не знала, как еще бороться с бесконечной потливостью. Она только вошла в дом, держа в руке бокал из-под лимонада, и услышала стук в дверь. Не будь она так недовольна всем этим, то позвала бы кого-нибудь из слуг, но, поскольку ей не хотелось ни с кем разговаривать, Гертруда открыла сама.

На веранде стояла негритянка, показавшаяся Гертруде смутно знакомой. В следующую секунду память ее прояснилась. Она чуть не рухнула, когда поняла, кто перед ней.

Негритянка, казалось, тоже нервничала, и некоторое время они обе молчали, пока наконец Гертруда тоном, выдававшим раздражение, не сказала:

– Чего тебе?

– Мадам, – сказала женщина. Она чуть кивнула, но и кивая, продолжала смотреть Гертруде прямо в глаза.

Гертруда стиснула челюсти, но сумела выдавить:

– Мы вас давненько не видели.

Женщина снова кивнула.

Пока она работала на них, Гертруда не знала ее имени. Возможно, она слышала его раз-другой, но если и так, то придавала ему не больше значения, чем промелькнувшей мимо мошке. Однако после того, как эта женщина разобрала на части свой дом и покинула поместье, что стало знаменательным событием для обитателей Кэмби, и все стояли и смотрели на нее перешептываясь, Гертруда наконец-то выяснила, к кому ее муж ходил ночь за ночью, и направилась к их адвокату Джей Ар Робинсону, чтобы он назвал ее имя. То, что Джей Ар отказался это сделать, только подтвердило ее подозрение. Гертруда сказала ему:

– Я всего лишь спрашиваю ее имя, Джей Ар.

Джей Ар всегда был чрезвычайно предан Генри, и Гертруда это ценила, но в тот момент его преданность встала у нее на пути. Джей Ар пробормотал что-то невнятное. Гертруда спокойно сказала:

– Я сверну твою толстую шею, если ты мне сейчас же не скажешь.

Наконец, Джей Ар сдался:

– Люсиль Бантинг.

Долгие годы Гертруда держала в памяти это имя.

Несомненно, сейчас перед ней стояла не кто иная, как та самая женщина. Гертруда отметила, что, несмотря на возраст, она сохранила привлекательность, и внезапно все ее ворчливое и мелочное недовольство переросло в ярость.

– Ну, чего надо? – выпалила Гертруда.

– Я ищу мастера Кэмби, мэм.

Гертруда фыркнула:

– Да, припоминаю, этим ты всегда и занималась.

Ей хотелось пристыдить ее, но, как ни странно, женщина и глазом не моргнула.

– Мне надо поговорить с ним, мэм.

– Его тут нет.

– Нет?

Гертруда неторопливо поводила языком из стороны в сторону за стиснутыми зубами. И плюнула женщине в лицо.

– Вон отсюда, – прошипела она. – Чтобы духу твоего здесь не было.

Она смотрела, как женщина вытирает лицо, и ждала, что та сделает или скажет что-нибудь еще, но женщина просто развернулась, спустилась по ступенькам и пошла по гравийной дорожке. Прежде чем она скрылась из виду, Гертруда, вне себя от ярости, швырнула бокал, который все еще держала в руке, об пол и увидела, как он разлетелся вдребезги. На звук прибежала повариха Сара, но не Генри.

| | | | | |

Генри неподвижно стоял в спальне, прижавшись лбом к стеклу, но не слышал, как Люсиль постучалась. Он вообще ничего не слышал, даже тиканья часов на комоде, которые долгие годы мешали ему засыпать по ночам. Часы были семейной реликвией, передававшейся по наследству со стороны Гертруды, и она не хотела расставаться с ними. Она хотела, чтобы часы стояли на прежнем месте – она утверждала, что тиканье успокаивало ее, хотя Генри подозревал, что она говорит это просто ему назло, – и Генри уже давно отказался от мысли убрать часы в другую комнату. Он мог бы дать ей отпор – насчет часов, насчет много чего еще, – но конфронтация была не в его характере. В тот день его сердце бешено колотилось, а кровь приливала к ушам, и он ничего не слышал целую минуту, если не больше. Затем, прижавшись лбом к стеклу, он увидел, как Люсиль удаляется. Генри широко раскрыл глаза и второй раз в жизни молча смотрел, как она уходит от него.

Он продолжал стоять у окна, гадая, зачем она приходила. Неужели ради него? Спустя столько лет? Он всегда мечтал, чтобы она вернулась. Первое время примерно каждые несколько недель Генри снился сон, в котором она стояла у задней двери дома, где они когда-то познакомились, и в этих снах он был бесконечно счастлив, но, как только он просыпался, его снова охватывало уныние. Это была ужасная участь – осознавать, что ничто в твоей реальной жизни не будет тебе дороже твоих снов.

Генри вздохнул под грузом того, во что превратилась его жизнь, – всего, что он имел и чего не хотел, и всего, чего хотел и не имел. Потому что он ждал не только Люсиль. После того как он понял, кем была девушка у красного дерева, в глубине души он всегда надеялся, что к нему вернется и Миллисент.

Иногда Генри просыпался по утрам, чувствуя в воздухе какое-то напряжение, и думал: «Сегодня она придет. Сегодня тот день, когда я снова увижу ее». И в такие дни, даже если у Генри не было никаких дел за пределами поместья или причин ехать в город, он велел кучеру запрячь экипаж и везти его по длинной гравийной дорожке, где он однажды увидел дочь. Генри велел кучеру ехать помедленней, и лошади пускались рысцой, как будто они просто выбрались погреться на солнышке. Генри из экипажа оглядывал окрестности в поисках девушки. Когда они проезжали мимо того красного дерева, он всматривался особенно пристально, хотя, конечно, понимал, что она не привязана к этому месту. Когда же кучер обронил, что к нему подходила Гертруда, выпытывая, что за странные поездки они совершают, Генри это бросил. Теперь он высматривал знакомый силуэт, только когда выезжал куда-нибудь по делам, подстраиваясь под обстоятельства. Или вот как сейчас – выглядывал из окна по воскресеньям.

Отпустить Люсиль с дочерьми было одним из самых трудных решений в его жизни. И все же, раз за разом убеждал себя Генри, он поступил правильно. После их ухода атмосфера в поместье как-то разрядилась. Гертруда, в то время страдавшая от странных приступов бессонницы, заставлявших ее почти каждую ночь ворочаться в постели, неожиданно стала спать до самого утра, впервые за несколько месяцев.

Конечно, выяснить, где они поселились, было нетрудно. Джей Ар владел такой информацией. Через девять месяцев после их ухода, когда настал день рождения старшей дочери, Генри положил три золотые кроны в шелковый мешочек и договорился с курьером, чтобы тот доставил их на дом Люсиль. Он думал, что будет делать это год за годом на день рождения каждой из них, но вскоре после того, как он отослал курьера, он получил в ответ записку со словами: «Аставь нас в покои». Вот и все. Он перевернул листок, надеясь найти что-то еще, но тщетно. Его сердце приняло еще один маленький удар. Он знал, что эти слова написала Люсиль. «Оставь нас в покое». И Генри подчинился.

| | | | | |

Весь остаток дня Генри был сам не свой. Какое-то время он провел в спальне, но потом ему стало казаться, что стены давят на него; тогда он вышел на солнце и направился знакомым путем. Всего двести пятьдесят шесть шагов. Он считал их, пока не дошел до места, где когда-то стоял ее дом. Он вздохнул, развернулся и двинулся прочь.

Он бродил по полям, чувствуя жару. Земля была голой, весь тростник уже собрали. Вдали высилась неподвижная каменная громада ветряной мельницы. Он ходил кругами, не зная, чем себя занять, и на закате вышел на ту самую дорожку и почувствовал, что находится в правильном месте, ведь именно там он год назад увидел Миллисент, а в тот день – Люсиль. Он топтался там до самых сумерек, пока его не окликнул Джей Ар:

– Генри, постой.

Генри, погруженный в свои мысли, не услышал его.

– Генри! – позвал Джей Ар громче. Он направлялся верхом к поместью, когда заметил Генри, прогуливавшегося во влажном, душном воздухе. Он спешился, взял кобылу под уздцы и снова позвал старого друга: – Генри!

Они были достаточно далеко от дома, чтобы их никто не услышал.

Наконец Генри обернулся.

Ведя лошадь на поводу, Джей Ар подошел ближе. Он-то думал, что такой разговор произойдет в кабинете, за бокалом бренди или, по крайней мере, за чашкой чая. Но посчитал, что сейчас не менее удачное время.

– Я подумал, ты захочешь узнать… – начал Джей Ар. Подойдя поближе, он увидел, что на Генри нет лица, и замялся.

– В чем дело? – спросил Генри.

– Ты в порядке?

– Конечно. Лучше некуда.

Джей Ар медленно кивнул.

– Так что там мне надо знать?

Джей Ар немного обождал. Как знать, возможно, сейчас и не лучшее время говорить об этом, но он всегда считал своим долгом помогать Генри по мере своих сил, и в любом случае он должен был это сказать.

– Девочка больна.

– Какая девочка?

Джей Ар помолчал, прежде чем сказать:

– Твоя девочка, Генри.

Свет был тусклым, опускалась ночь. Джей Ар увидел, как Генри открыл и закрыл рот. Лошадь заржала, и Джей Ар протянул руку, чтобы погладить ее по боку.

Стоя на дорожке, Генри смотрел на друга, своего верного друга, который хранил тайну Генри все эти годы. Через десять лет, когда пятидесятипятилетний Генри умрет от гриппа, Джей Ар будет вознагражден за эту преданность. Гертруда получит по завещанию определенные активы и сбережения, но само поместье Генри завещает Джей Ар, надеясь, что тот поступит с ним так, как сочтет правильным.

– Что-то серьезное? – спросил Генри.

– Да.

– Чем больна?

– Похоже, пневмонией, которая почти прошла, но не совсем.

– И давно?

– С некоторых пор.

– А ты только сейчас мне говоришь?

– Я сам только узнал. Дежурный по богадельне сказал мне, что ей нужна какая-то операция. Он подумал, тебе захочется знать.

– Дежурный?

– Генри, я ему ни гу-гу. Он просто подозревает.

Генри кивнул и посмотрел вдаль, на дорогу. «Значит, больна, – подумал он. – Вот почему приходила Люсиль». Дело было не в нем. Он стоял в сумерках, проживая свою личную боль.

– Я подумал, тебе стоит это знать, – повторил Джей Ар. – На случай, если испытаешь побуждение что-то предпринять на этот счет.

«Испытаешь побуждение» – Генри подумал, что это интересная формулировка, и не будь Джей Ар его старым другом, он мог бы оскорбиться. Разумеется, он испытывал побуждение. Но испытывать побуждение и быть в состоянии что-то предпринять – это две разные вещи. Что он мог поделать? Что, откровенно говоря, от него ожидалось? Он вздохнул. Люсиль сама однажды письменно попросила его оставить их в покое. Хотя то, что она пришла сейчас, говорило о другом. Но даже если бы он предложил что-нибудь – деньги, палату в больнице, – Гертруда так или иначе узнала бы об этом. Генри был в этом уверен. Гертруда уже давно перестала ему доверять и допрашивала о его отлучках не только его кучера, но и прислугу, она просматривала финансовые книги, которые Генри держал на полке, и расспрашивала о нем в городе. Генри научился быть осторожным. Если она уловит хоть малейший намек на его участие в этом деле, она будет вынюхивать, пока не выяснит, что за этим стоит. И что тогда? Она ополчится на Люсиль? Превратит их жизнь в ад?

Генри снова вздохнул. Джей Ар ждал, что он ответит, но Генри казалось, что ему нечего сказать. У него были связаны руки, опускалась ночь, и все, чего он хотел, – это вернуться в дом и отдохнуть.