Руки у люсиль дрожали. С того самого утра, когда она проснулась и обнаружила, что Ады нет, они стали дрожать за шитьем, и теперь стежки, которые она делала, получались неровными, точно зубы. Буквально на днях у нее ушло целых десять минут на то, чтобы продеть нитку в игольное ушко, потому что одна рука не могла как следует держать иглу, а другая – приноровиться к скачущему вверх-вниз ушку. Дрожь не тревожила бы ее так сильно, если бы она не пыталась сшить на редкость изысканное платье, настолько изящное, чтобы можно было продать его за сумму, достаточную для оплаты услуг доктора, чтобы он провел операцию, о которой говорил, на дому. Больница, о которой доктор также говорил, была в ее понимании не сильно лучше морга. Она бы ни за что не отправила туда Миллисент. Она наслушалась слишком много кошмарных историй о фартуках, залитых кровью, и о больших открытых палатах, где больные ютились в тесноте и их не кормили. Нет, она заработает деньги на операцию так же, как и на все остальное: своими силами. У нее еще оставалось немного времени.
Всю ночь Люсиль просидела у очага, направляя иглу, соединяя квадраты ярко-синего и ярко-желтого цветов с черными вставками, натягивая тугие оборки и формируя буфы. Она сшила сотни платьев за всю жизнь, но это, твердила она себе, было важнее любого из них. Пока она шила, ее не отпускала тревога. Одна из ее девочек ушла из дома, а другая, похоже, собиралась и вовсе уйти в мир иной. Мысль о том, что она может потерять их обеих, приводила ее в ужас. Кроме Миллисент и Ады, у нее никого не было в этом мире. Они были для нее двумя яркими звездами на темном небосклоне. Смыслом ее существования. Когда-то она ушла из поместья Кэмби, на территории которого прожили и легли в землю ее родители и прародители. Она оставила позади всю свою прежнюю жизнь, и причиной тому были Миллисент с Адой. Сама Люсиль могла бы вынести подозрения мадам Кэмби, то, как та иногда бродила по краю поля, поджав губы и разглядывая с прищуром каждую встречную женщину, гадая, кто из них заставляет ее мужа так часто выскальзывать по ночам из постели. Пусть бы эта мегера делала что хотела, говорила всякие гадости, изрыгала свою ненависть. Но чтобы от этого страдали девочки – такому не бывать. Вот Люсиль и ушла в большой мир с девочками на руках и построила для них совершенно новую жизнь, с чистого листа.
Час за часом Люсиль прокалывала ткань иглой и протягивала нитку. Она считала, что от нее зависит, чтобы все в ее мире было сшито воедино. Но из-за беспокойства, усталости и слабого света лампы ее руки дрожали, а зрение то и дело затуманивали слезы, и часто стежки получались неровными. Даже после того, как она выдернула нитку и начала снова пришивать рукав к лифу, а затем лиф к поясу, у нее ничего не получалось. Нервы не выдерживали. Она разложила все на коленях, глубоко вздохнула и прислушалась, не услышит ли мамин голос, но напрасно. Она могла рассчитывать только на себя. Люсиль подняла платье с колен, зажала иглу кончиками пальцев и попробовала снова.
Утром Люсиль вышла из дома, перекинув платье через руку. Оно было сшито не так искусно, как ей бы хотелось, но, по крайней мере, оно было готово. Она тихо закрыла за собой дверь. Ей не хотелось оставлять Миллисент одну, и она заколебалась, взявшись за дверную ручку, но нужно было кое-что сделать. Миллисент спала. Люсиль должна была скоро вернуться.
Когда она начала спускаться по ступенькам, то увидела идущего по Эстер-лейн мужчину. Он прихрамывал, и она узнала Уиллоуби. В тот день ей совсем не хотелось разговаривать с Уиллоуби Далтоном.
Люсиль продолжала идти, и, когда поравнялась с Уиллоуби, он улыбнулся ей, приподняв свою дурацкую шляпу.
– Доброе утро. – Затем Уиллоуби протянул руку. – Это вам, – сказал он.
Люсиль остановилась, чтобы посмотреть. На ладони Уиллоуби лежал колокольчик размером с аки[42].
– Я подобрал его на улице, – объяснил он, – но у него не было язычка. Он не издавал ни звука. Тогда я приделал к нему новый, так что теперь он может петь. Попробуйте.
Люсиль взяла колокольчик и встряхнула его – он издал глухой металлический звук. Уиллоуби приносил ей такие безделушки. Нет бы принести что-нибудь хоть немного ценное, чтобы она смогла это продать, но какое там.
Люсиль внезапно почувствовала ком в горле. Ей не хотелось, чтобы Уиллоуби увидел ее слезы. Поэтому, не потрудившись поблагодарить его, как она всегда делала, и даже не попрощавшись, Люсиль сунула колокольчик в карман и, подхватив платье, перекинутое через руку, поспешила по дороге в город.
Уиллоуби стоял и смотрел вслед Люсиль. Он расстроился, что колокольчик зазвенел так глухо, но эта незадача не убавила счастья, какое он всегда испытывал при виде нее. Он знал, чего хочет, и продолжал добиваться этого – вежливо, спокойно, с терпением, недоступным большинству известных ему людей. Он верил, что ему просто нужно подождать, и тогда однажды, по милости Божьей, все, о чем он мечтает, сбудется.
Впрочем, оснований для этого у него не имелось. Когда Уиллоуби был мальчишкой, он мечтал о собственной лошади, чтобы скакать на ней верхом, о большой лошади с блестящей черной шерстью, но лошадь так и не появилась, и вместо этого Уиллоуби каждый божий день ходил повсюду на своих двоих, и от этого одна нога у него совсем истерлась и подвернулась в колене, так что теперь он хромал, подволакивая за собой больную ногу.
Уиллоуби мечтал, чтобы мать с отцом любили его, но, если иной раз и чувствовал их любовь, она была суровой. Мать, умершая довольно рано, не признавала нежностей, а отец чуть что порол его ремнем. Отец вообще был недобрым человеком, и Уиллоуби никогда не мог понять, любил ли он родного сына. Долгие годы он ждал, что отец скажет, что любит его, но этого так и не случилось.
Уиллоуби ждал, когда ему откроется, для чего он пришел в этот мир, есть ли у него какой-нибудь талант или дар, которым наделил его добрый Господь, ждал знака, который подскажет ему, на что употребить свои дни. Но и это ожидание не оправдывалось, и Уиллоуби вот уже много лет, с тех пор как ему исполнилось двенадцать, брался то за одно, то за другое, ни к чему не чувствуя призвания. Он делал резную мебель, мял кожу, ковал подковы, ставил заборы и носил чужой багаж на пристани, но так и не распознал того дара, который припас для него добрый Господь, и все же говорил себе, что если будет достаточно терпелив, то однажды обязательно узнает, что это за дар.
В какой-то момент Уиллоуби начал мечтать о том, чтобы сойтись с Люсиль Бантинг, которую знал по церкви. Он мечтал познакомиться с ней ближе. Для этого он старался почаще видеть ее, поскольку все, что он знал о ней, было прекрасно. К тому же у нее не было мужчины, а раз так, рассуждал он, значит, в ее жизни найдется место для него. Однако из-за хромой ноги и отсутствия надежной работы Уиллоуби беспокоился, что мало может ей предложить. Чтобы как-то компенсировать это, он приносил ей то одно, то другое. Букетик цветов, карандаш, прозрачное крылышко стрекозы, глиняную вазочку, плоды хлебного дерева, пару черных кожаных башмаков. Люсиль принимала все его подношения, поэтому Уиллоуби продолжал приходить и приносить еще. Каждый раз он старался перемолвиться с ней парой слов. Иногда она что-то отвечала ему, иногда – ничего, и он не мог понять, отчего так менялось ее расположение. Он только понимал, что благодарен ей за ответные любезности. Но кроме всего, что он предлагал ей и что она принимала, на самом деле больше всего он хотел предложить себя. Ему хотелось сказать: «Возьми же меня». Но он, конечно, этого не говорил. Он был терпелив. Он ждал, надеясь и веря, что однажды это случится.
На рынке было малолюдно, не больше дюжины торговцев, а покупателей и того меньше. Много лет назад, когда Люсиль каждую неделю продавала здесь одежду, рынок бурлил жизнью. Когда у людей водились деньги, Люсиль без проблем выручала достаточно, чтобы сводить концы с концами. Достаточно, чтобы заказать еще тканей на неделю вперед и пошить еще одежды, а также накормить дочерей и оплатить их учебу. Но когда на Барбадосе началась безработица и люди стали бережливей, стоять на рынке уже не было особого смысла. Тогда Люсиль последовала примеру других женщин и стала ходить по домам, и, хотя поначалу люди ей открывали и выслушивали, с некоторых пор она стучалась напрасно.
В тот день, когда Люсиль пришла на рынок с новым платьем, она понадеялась, что с тех пор, как была здесь последний раз, дела пошли в гору. К сожалению, надежда не оправдалась. На рынке было несколько женщин, большинство из них сидели за лотками с фруктами, картофелем или зеленью, одна – возле разномастной глиняной посуды, выставленной в ряд на земле. Редкие люди проходили мимо, но никто не останавливался, чтобы что-нибудь купить. Проковылял мужчина, катя тележку с мороженым. Казалось, у всех наступили трудные времена. Тем не менее Люсиль вернулась на свое прежнее место, подняла платье за плечи и сказала, обращаясь ко всем:
– На продажу платье! Прекрасное платье!
Люди оборачивались. Некоторые улыбались. Большинство проходило мимо. Раньше были постоянные клиентки, которые приглядывались к ее платьям. Теперь она не видела никого из старых знакомых, никого, кто знал бы ее. Теперь она была обычной женщиной, стоящей на рынке, предлагая товар, который никто не хотел покупать.
Минут через сорок одна женщина остановилась и с восхищением посмотрела на платье. Воодушевленная, Люсиль высоко подняла его.
– Другого такого нигде не найдете, смотрите.
Женщина кивнула, разглядывая платье. Люсиль повернула его, держа за плечи, чтобы той стал виден ряд обтянутых тканью пуговиц, которые она собственноручно сшила из ткани в тон, чтобы они идеально сочетались и не нарушали линию платья. Женщина снова кивнула, и это показалось ей хорошим знаком. Она коснулась юбки с пышными складками и погладила ткань, и это тоже обнадежило ее. Но, увидев, как женщина поднимает юбку и проводит рукой по подолу с изнанки, Люсиль съежилась. Теперь стал заметен каждый неровный стежок, каждый узел, каждая складка. Женщина наклонилась поближе, всматриваясь.
– Посмотрите, какие яркие цвета, – сказала Люсиль, пытаясь отвлечь внимание.
Женщина ничего не ответила. Она опустила подол.
– Все сборки сделала своими руками, – добавила Люсиль.
Женщина посмотрела на Люсиль и печально покачала головой.
– Красивое платье снаружи, но…
– Моя дочь больна, – выпалила Люсиль.
Женщина опустила плечи, как будто жалость могла заставить ее передумать.
– Ей нужна операция. Я… Это прекрасное платье. Я…
– Ну, будет вам, – тихо сказала женщина, к удивлению Люсиль. У нее полились слезы, и женщина обняла ее за плечи.
Люсиль положила голову на грудь женщины. Платье свисало с ее рук. Она проплакала добрую минуту, пока женщина обнимала ее и шептала: «Ш-ш-ш-ш». Затем Люсиль вытерла лицо и подняла голову, и женщина улыбнулась ей.
– Ну-ну, – сказала она.
Люсиль всхлипнула и сделала глубокий вдох.
Женщина достала из кошелька монету и протянула ей.
– Я буду молиться за вас с дочерью.
В другое время Люсиль никогда бы не приняла подаяние от постороннего человека. Но она и представить себе не могла, что настанет время, когда она будет стоять на людях, рыдая на груди у незнакомки, и с растоптанной гордостью она подняла руку и позволила женщине вложить ей в ладонь монету.
– Да поможет вам Бог, – сказала женщина при этом.
Когда она ушла, Люсиль взглянула на монету. Это был рыбацкий пенни – один и четверть пенса. Люсиль сунула ее в карман и снова подняла платье, выкрикивая отчаянней прежнего:
– На продажу платье! Поистине прекрасное платье!
Через несколько минут один мужчина вытянул шею и заглянул за платье, чтобы увидеть Люсиль.
Он ухмыльнулся:
– Прекрасное платье и женщина прекрасная, как посмотрю.
Люсиль было видно только его лицо из-за края платья, которое она держала между ними, как занавеску. Она стиснула зубы, прежде чем ответить:
– Вот прекрасное платье на продажу. Совершенно новое. Идеально на все случаи, какие только придут вам на ум.
– Случай, какой мне приходит на ум, – это вы без всякого платья.
– Убирайтесь, – прошипела Люсиль.
– Платье мне не нужно, но я могу заплатить.
Мужчина причмокнул губами на случай, если она не уловила намека.
Глядя ему в глаза, Люсиль топнула босой ногой ему по ноге.
– Ты мне ногу отдавила!
– Убирайтесь, сказала же!
– Эх, безмозглая баба! – выкрикнул мужчина, удаляясь и дрыгая ногой. – Никто не станет покупать такое платье в такие времена!
К сожалению, он был прав. Простояв на рынке дольше, чем ей хотелось бы, и не вызвав ни малейшего интереса, Люсиль неохотно сложила платье и глубоко вздохнула. Она так трудилась над ним, но продать не смогла – ну что ж, не смогла, так не смогла. Ей просто придется найти другой способ решить проблему.
С платьем в руках Люсиль покинула рынок и направилась на юг, через мост, к богадельне на Беклс-роуд. Ей претила идея обращаться за помощью в приходское управление, она надеялась как-нибудь заработать денег, не выпрашивая их, как нищенка. Но после того утра, когда даже лучшее платье, которое она когда-либо шила, не привлекло никого, кроме привередливой женщины и хамоватого мужчины, перед ней раскинулась долина отчаяния.
Дежурный приходского управления только что налил себе утреннюю чашку чая и собирался присесть, чтобы выпить ее, как вдруг услышал стук в дверь. Это был пожилой белый джентльмен с заросшими седыми бакенбардами до подбородка. Он оставил чай на столе и направился к двери. Открыв ее, он увидел миниатюрную негритянку, державшую под мышкой свернутое платье.
– Да? – сказал он.
– Меня зовут Люсиль Бантинг.
Дежурный всю свою жизнь прожил в Бриджтауне и особенно гордился тем, что знал все жизненные перипетии каждого человека. Он никогда раньше не видел Люсиль Бантинг, но еще прежде, чем она возникла на пороге его кабинета, услышал, что одна из ее дочерей больна. Это незначительное сведение влетело ему в одно ухо и вылетело из другого, поскольку он знал, что отцом девочек был Генри Кэмби, а стало быть, деньги у них водились, и, значит, в помощи богадельни они не нуждались.
– Да, и чем я могу быть полезен? – спросил дежурный. Он почти всегда знал, в чем дело, но привык делать вид, что не знает.
– Я пришла просить о помощи, сэр.
– Какого рода?
– Медицинскую помощь, сэр. Для дочери, она больна.
– Больна чем?
– У нее жидкость в легких, сэр.
Они все еще стояли у двери. Дежурный велел Люсиль зайти внутрь. Он закрыл дверь и, пройдясь по кабинету, взглянул на свой чай, остывавший на подносе. Когда он снова повернулся к Люсиль, ему пришлось напрячься, чтобы вспомнить, что она сказала, и, приложив определенные усилия, он откашлялся и переспросил:
– Жидкость, говорите?
– Так сказал доктор. Он осмотрел ее на дому несколько недель назад и сказал, что у нее осталась жидкость в легких.
– Осталась? От чего?
– От пневмонии, сэр.
– У нее пневмония?
– Уже нет, сэр.
– Значит, она уже не больна?
– Самое худшее она пережила, это да, но теперь у нее осталась жидкость, и нужна операция, чтобы выпустить ее, сэр.
Свет в кабинете дежурного был тусклым, но достаточным, чтобы разглядеть, какой красивой была женщина, стоявшая перед ним. Вероятно, лет двадцать назад – или сколько там прошло с тех пор, как с ней был Генри Кэмби, – она была еще краше. Дежурный, конечно, понимал, что ей не составило труда соблазнить Генри, чью семью он знал не одно десятилетие. Опять же, Генри слыл слабаком. Другие плантаторы считали, что он был слишком снисходителен к своим работникам, слишком добр, и единственной подлинной причиной, по которой его уважали, была его фамилия. Но ни то ни другое к делу не относилось. А дело, требовавшее внимания дежурного – и самым неотступным образом, – состояло в этой женщине, просившей его о помощи.
– Больных у нас хватает, – объяснил он. – И много таких, у кого случай посерьезней, чем… остаточная жидкость. Боюсь, мы не можем выделять помощь всем подряд. Мы должны беречь фонды для самых нуждающихся. Божья милость изобильна, но о наших средствах такого не скажешь.
– Пожалуйста, сэр, – сказала Люсиль.
– У вас есть другие способы.
– Простите, сэр?
Он заботился о том, чтобы не упоминать имя Генри, больше ради Генри, чем ради нее, поскольку Генри, как догадывался дежурный, не хотел бы, чтобы этот вопрос стал предметом обсуждений. Эту свою косточку Генри закопал давным-давно и, насколько понимал дежурный, не собирался ее выкапывать. К тому же, если бы всплыла правда, его сварливая жена открутила бы Генри голову. И головку тоже. Дежурный усмехнулся собственной шутке, а затем, сообразив, что его могла услышать Люсиль, подобрался и сказал:
– Вы ведь владеете собственным домом, не так ли?
– Домом, сэр?
– Это только один вариант.
– Продать мой дом?
– Вы могли бы подумать об этом.
Люсиль посмотрела на него с ужасом, как будто он предложил ей разделать слона и подать его на ужин. Дежурный, конечно, знал, что Генри подарил ей этот дом, поэтому допускал, что он мог иметь для нее сентиментальную ценность, но сейчас важнее всего была денежная стоимость. Продажа дома показалась ему вполне разумным решением, хотя разумность и женщины не всегда сочетаются.
Дежурный оглянулся через плечо на чашку чая и заметил с неудовольствием, что пар уже не идет. Что могло быть хуже еле теплого чая?
– Ну что ж… – Он направил Люсиль к двери.
– Сэр?
– Я дал вам все, что мог, – мой совет.
– Но, сэр… – взмолилась Люсиль.
– А теперь прошу извинить меня…
– Пожалуйста, сэр. Я еще никогда не приходила… Никогда никого не просила. Я всегда справлялась своими силами.
Он сам двинулся к двери, оттесняя Люсиль – в итоге у нее не осталось иного выбора, кроме как тоже направиться к ней.
– Я верю, что вы сможете найти выход, – сказал он, прежде чем закрыть за ней дверь, надеясь, что Люсиль Бантинг правильно его поняла.
Люсиль шла домой с платьем в руках и комом в горле, чувствуя растущую безнадежность. Что ей оставалось? О продаже дома ей и думать не хотелось. Перед ней раскинулась долина отчаяния, но она еще не достигла дна. Даже ее дочери не понимали, что для нее значило владеть этим домом, каким чудом было вообще владеть хоть чем-то. Бабушка Люсиль не владела ничем, даже собственной жизнью. Мама Люсиль не владела ничем, кроме собственной жизни. А Люсиль теперь владела не только своей жизнью, но и домом. О том, чтобы расстаться с ним, не могло быть и речи. Конечно, оставался еще один вариант, весьма малоприятный. Но если она не смогла продать платье и не хотела продавать дом, в богадельне ей дали от ворот поворот, а Господь Бог был настолько далек, что до сих пор не ответил на ее молитвы, то ей, по всей вероятности, оставалось только одно. Когда Люсиль уходила из поместья шестнадцать лет тому назад, ей потребовались вся ее храбрость и надежда. Теперь же, чтобы вернуться туда, требовалось еще больше. Но если Ада смогла переплыть океан ради Миллисент, сказала себе Люсиль, то и она, конечно, не отступится.
Не прошло и года после того, как она с девочками покинула поместье, как однажды утром к ним в дом прибыл курьер. Люсиль была во дворе и видела, как молодой человек спешился и направился к дому. В руках у него был шелковый мешочек, и, подойдя ближе, он сказал, как и ожидала Люсиль:
– Я от мастера Кэмби, мэм. Он просил меня передать вам это. – Он поднял мешочек.
Люсиль утерла пот со лба и взглянула на болтающуюся мошну.
– Неужто не хотите? – спросил молодой человек. Один глаз у него был навыкате, словно норовил выскочить из головы. Люсиль протянула руку и схватила мешочек. – Говорит, подарок для Миллисент Бантинг. По случаю ейного дня рождения.
Мешочек был перетянут шнурком, и Люсиль провозилась несколько секунд, пока развязала его. Когда же она наконец заглянула внутрь, то увидела три золотые кроны. Она быстро затянула шнурок и попыталась вернуть мешочек, но курьер, воздев руки, сказал:
– Мне велено отдать его вам, а не взять.
И он направился прочь. Люсиль задели не сами деньги, а это непрошеное вторжение в ее жизнь. Она хотела, она старалась порвать с Генри раз и навсегда. Ей не нравилось, что он позволял чувствам взять верх над разумом. Она оставила монеты у себя, и, хотя в городе был банк, обслуживающий цветное население, она достаточно ценила деньги, чтобы не отдавать их в чужие руки, поэтому спрятала мешочек на высокой полке за жестяной банкой и решила больше к нему не прикасаться. Люсиль хотела доказать себе, что не нуждается в его деньгах. Она прекрасно справлялась сама. Она в нем больше совершенно не нуждалась. Теперь, когда она покинула поместье, она с легкостью могла отказаться от Генри. Его любви она уже не хотела. Раньше – да, она купалась в его любви ночь за ночью, иногда даже верила, что сможет ответить ему взаимностью, но к тому времени, как она ушла, это чувство исчезло и, к счастью, как ни странно, так и не вернулось. Эти монеты до того разозлили Люсиль, что она написала Генри, чтобы он их больше не тревожил. Через несколько месяцев у Ады был день рождения, и Люсиль не хотела, чтобы на пороге их дома возник очередной подарок. «Аставь нас в покои», – написала Люсиль – ни больше ни меньше – и отправила записку в поместье. Это было ее последнее общение с Генри, и, когда в день рождения Ады их никто не потревожил, Люсиль вздохнула с облегчением.
Люсиль вспомнила об этих монетах две недели назад. Она вынула банку, сунула руку и обнаружила, что мешочек пропал. Она сняла с полки все вещи, но так и не нашла его. Ее первой мыслью было, что их ограбили, но никакой грабитель не взял бы один-единственный мешочек, не позарившись ни на что другое, пусть даже это не бог весть что. Но затем Люсиль подумала, что мешочек взяла Ада, и, если так, она была только рада. Хорошо, что Ада путешествует хоть с какими-то деньгами. Какой бы безрассудной ни была ее дочь, Люсиль сумела привить ей достаточно здравомыслия. Однако теперь, возвращаясь из города, она поймала себя на мысли, что ей бы не помешали эти деньги. Их бы не хватило на операцию, никак не хватило, но все же.