В четверг, накануне демонстрации, Валентина отправилась в город южным поездом. У нее было дело, о котором, да, она могла бы попросить Хоакина, но в прошлый раз, когда она дала ему подобное поручение – доставить письмо в Президентский дворец, – все вышло не ахти. На этот раз, решила она, лучше сделать все самой.
Прошло больше недели с тех пор, как они с Хоакином приехали в Гатун. Теперь каждое утро, просыпаясь, Валентина ощущала прилив сил и целеустремленность, чего не было уже много лет. По ее настоянию все снова собрались, чтобы спланировать демонстрацию, и вместе определили дату (понедельник, 14 октября), время (10:00) и место (перед домом ее детства). Когда Альфредо спросил, на что, собственно, будет нацелена их демонстрация, Валентина объяснила, что они будут сидеть бок о бок, создавая своего рода баррикаду, хотя настоящая их цель – привлечь достаточно внимания, чтобы пришел кто-нибудь из правительства зоны канала, правительства Панамы или даже Земельной комиссии.
– А потом что? – спросил Альфредо.
– А потом мы поговорим, – ответила Валентина. – Мы сможем высказать наши опасения, те же, что и в письме, но только уже им в лицо, что вызовет больший эффект.
Рейна Москосо, городская булочница, согласилась принести еду. Флор Кастильо сказала, что у нее есть полная бочка уже вскипяченной воды, которую она может раздать людям в банках и бутылках. Рауль вызвался принести трещотки, чтобы, по его словам, «добавить атмосферу». А Максимо, знавший кое-кого из бывших муниципальных служащих, пообещал, что расскажет им об этом плане. Теперь, когда муниципалитеты были ликвидированы правительством зоны, управляемой США, у них не было реальной власти, но, возможно, они все еще могли что-то поделать.
Помимо этого, пока Рената и Хоакин были на работе, Валентина взяла за правило посещать все магазины и конторы в городе и приглашать владельцев на демонстрацию на следующей неделе. Она останавливала людей на улице, пытаясь заручиться их поддержкой.
Однажды она даже переправилась через реку, чтобы своими глазами увидеть место, куда североамериканцы предлагали перенести весь Гатун, и оценить всю необходимую логистику – разобрать почти сотню домов, а также школу и церковь, перегнать за реку скот, коз и свиней, отстроить фермы и переложить дороги, – казавшуюся ей безумием. Валентина прошла мимо паровых экскаваторов и уже установленных палаток для рабочих и, стоя в одиночестве на клочке открытой земли, оглянулась за реку, где раскинулся ее город, пока еще нетронутый. Если Гатун исчезнет, а на его месте воздвигнут огромную земляную плотину, то верхом жестокости, как поняла Валентина, глядя на город через реку, может стать не само исчезновение Гатуна, а то, что с этого берега гатунцы будут видеть место, где они когда-то жили, и день за днем казниться видом этой водной могилы.
Единственный положительный момент этой вылазки был связан с человеком, сидевшим на деревянном ящике перед палаткой. Он читал газету, о которой Валентина никогда не слышала, под названием «Канал-рекорд», как она выяснила, незаметно заглянув в нее. Позже, когда она упомянула об этом Хоакину, он сказал, что да, да, замечал в городе американцев, читающих ее.
– Прекрасно, – сказала она.
И хотя он озадаченно посмотрел на нее, Валентина не сочла нужным что-либо объяснять. Ей следовало догадаться, что у американцев есть своя газета. У них все свое, но на этот раз это могло пойти на пользу гатунцам. Американцы были именно той аудиторией, до которой они хотели достучаться.
Город, когда она приехала, был оживленнее прежнего. Столько шума, столько людей, такое липкое беспокойство чувствовалось в воздухе! Валентина подумала, что никогда бы не стала здесь жить, если бы не Хоакин. Вернувшись после десяти дней, проведенных в Гатуне, она почувствовала, что задыхается в этой сутолоке.
Весь путь до редакции газеты она проделала пешком. Там, перед нужной дверью, Валентина пригладила волосы и сделала глубокий вдох. Затем повернула ручку. Дверь распахнулась так легко, что она ввалилась внутрь и внезапно оказалась в зале, заставленном столами, за которыми сидели люди, – и все они прекратили свои занятия и подняли на нее глаза. Валентина толкнула дверь каблуком, закрыв ее за собой. И сверкнула своей самой обаятельной улыбкой.
Мужчина, сидевший за ближайшим к ней столом, что-то сказал или спросил – попробуй разбери этих американцев. Валентина, чувствуя на себе пристальные взгляды, невозмутимо сказала:
– ¿Alguien habla español?[38]
Люди за столами – и мужчины, и женщины – стали в замешательстве переглядываться, кто-то пожимал плечами, кто-то качал головой. Внешне Валентина сохраняла улыбку, но внутренне хмурилась. Неужели никто из них до сих пор не выучил испанский?
– ¿Español? – снова попыталась Валентина.
Наконец из-за стола у дальней стены поднялся мужчина в темном костюме и жестом подозвал ее. Стараясь держаться как можно грациознее, Валентина прошла между столами, привлекая всеобщее внимание. К счастью, когда она добралась до конца зала, стук пишущих машинок возобновился.
Подозвавший ее мужчина с ямочкой на подбородке спросил на сносном испанском, продолжая стоять, зачем она здесь.
– Я из города Гатун, где, как вам, разумеется, известно, планируют возвести плотину для канала. Однако плотина, к сожалению, означает, что нам придется переехать, а это, как вы можете представить, причинит немалые мучения местным жителям. Поэтому мы, жители Гатуна, организуем в понедельник демонстрацию в десять часов утра, чтобы выразить наше недовольство.
Мужчина пристально смотрел на нее. Валентина не была уверена, насколько хорошо он ее понял. Девушка за столом слева – ее длинные светлые волосы были такими красивыми, что ей, вероятно, не требовался крем – тоже на нее смотрела, явно подслушивая. Ее пальцы лежали на пишущей машинке, но не двигались.
Мужчине Валентина сказала:
– Мы надеемся, что газета напишет об этом статью.
Мужчина кивнул:
– Gracias[39].
Валентина подождала. Как это понимать? Собирался он написать об этом статью или нет?
– Это очень важно, – сказала она.
– Sí. Gracias.
А это как понять? Значит ли его «Sí», что он согласен, что это важно?
– В понедельник, – повторила она. – В десять часов утра. В Гатуне.
Она хотела быть уверенной, что он усвоит хотя бы ключевые детали.
– Gracias.
На третьем «Gracias» Валентина почувствовала бессилие. Было похоже, что она добилась не большего, чем Хоакин. Но она хотя бы проникла внутрь, и это уже стоило считать прогрессом, пусть и маленьким. Только она это подумала, как мужчина поднял руку, как бы напоминая ей, где выход.
– Сеньора, – сказал он ей с напускной вежливостью.
Она все поняла. Он выпроваживал ее, разыгрывая учтивость. Что ж, она сказала то, зачем пришла, разве нет? И очевидно, не в ее интересах было злить его, если она хотела, чтобы он написал статью, поэтому Валентина снова широко улыбнулась, стараясь выглядеть располагающей и рассудительной. Затем развернулась и с гордо поднятой головой вышла тем же путем, каким вошла, успев подумать, что, будь этот мужчина настоящим джентльменом, он бы проводил ее до двери.
Молли сидела за своим рабочим столом, чуть касаясь пальцами пишущей машинки, и смотрела, как уходит эта женщина. Она работала в газете только второй день. Ранее на той же неделе до Молли дошла печальная новость о том, что скончалась Мэриан Освальд, которую она всегда считала более искренней и менее поверхностной, чем большинство ее знакомых. Это потрясло ее. Жизнь коротка. На что она тратила свою, работая в универмаге, сортируя платежные купоны и выкладывая фрукты? А ее фотоаппарат все это время лежал и пылился. Она спросила отца, не мог бы он задействовать какие-нибудь пружины, чтобы устроить ее на работу в «Канал-рекорд». Насколько она знала, фотографии они не печатали, но работа там – любая работа – могла стать первым шагом в карьере. И возможно, подумала Молли, если она сделает достаточно важные фотографии, их напечатают. Она могла бы стать первопроходцем, как Джесси Тарбокс Билз[40].
Однако пока что она была ассистенткой, выполнявшей черную работу по перепечатыванию полевых заметок старших репортеров. Но вот пришла эта миниатюрная женщина и рассказала мистеру Атчисону, редактору, работавшему за соседним столом с Молли, о демонстрации в городе Гатун, и Молли, не пожалевшая времени на то, чтобы немного выучить испанский, постаралась не упустить ни слова.
Перед тем как вернуться на вокзал, Валентина заглянула в свою городскую квартиру. Она поднялась на второй этаж и вошла. Все было таким, каким они оставили, – скученным, загроможденным. Как и сам город. Она приоткрыла окно, чтобы впустить немного воздуха.
В спальне она открыла старый шифоньер, в котором хранила одежду. Пахло плесенью, так как его не открывали несколько недель, и она надеялась, что в нем не завелась моль. У Валентины было всего несколько платьев, и одно из них она особенно ценила – свою поллеру[41]. Она достала его и подержала в руках. Платье было выполнено в традиционном стиле, с длинной пышной юбкой и блузкой с открытыми плечами, украшенными ручной вышивкой и кружевами. Она не надевала его уже много лет, но когда сняла платье, которое носила несколько недель, и надела вместо него поллеру, то обрадовалась, что она еще ей впору.
Валентина вернулась к окну и закрыла его, чтобы увидеть свое отражение в толстом стекле. Она улыбнулась представшему перед ней образу. Да, такое платье привлечет внимание, это точно.