Ада старалась чем-то себя занять. у нее теперь было мало дел, и она ожидала, что мистер Освальд скоро рассчитает ее. Ей придется подыскать работу где-нибудь в другом месте, но пока этого не произошло, она не видела причины не делать все, что в ее силах. Она замочила постельное белье, вычистила судно и убрала Библию. Пропитала тряпку уксусом и протерла зеркала в гостиной. Протерла стены, оклеенные обоями, хотя во многих местах они отслоились и скрутились по краям. Случалось, ее охватывало беспокойство, когда она вспоминала, что сказал ей доктор в коридоре, и задавалась вопросом, не услышал ли его мистер Освальд. Но если мистер Освальд спросит ее об этом, она говорила себе снова и снова, что все ему объяснит. Она ушла за таблетками от лихорадки. Она пыталась помочь. Только она не знала, обезопасит ли это ее от его гнева.

К субботе, после трехдневной уборки, Аде стало нечем заняться. Желая сбежать от скорби, охватившей весь дом, она вышла на улицу, где воздух был свежее, а горячий ветер трепал ветви деревьев. Было уже за полдень, и Ада, в башмаках и лоскутном платье, спустилась с холма – на этот раз в поисках цветов, которые можно будет отнести на похороны миссис Освальд на следующий день. Ей попадалось множество звездчатых белых цветов, растущих среди папоротников, но они не годились, и она проходила мимо. Повсюду встречались желтые цветочки, но они были слишком малы, не выше пальца. За уборной Ада заметила гроздь ярких коралловых цветов, вырвала их с корнем и пошла дальше.

Она уже одолела половину склона, не отрывая глаз от земли, когда услышала, как кто-то зовет ее по имени. Подняв глаза, она увидела Омара в нескольких футах от себя.

Он приблизился к ней и снял шляпу.

– Я подумал, это вы, – сказал он. Свободной рукой он указал на платье. – Теперь я его узнаю.

Ада одернула юбку, убеждаясь, что она хорошо сидит.

– Это платье сшила моя мама, – сказала она. – У нее такая специальность – делать платья, непохожие на другие. Кажется, она не умеет шить обычные. – Она улыбнулась. – А что вы тут делаете?

– У меня ланч.

– Что ж, разве вы не должны что-то есть?

– Я уже поел. Но я каждый день гуляю после ланча.

– И вы гуляете здесь?

Он кивнул:

– Вы сказали мне, где работаете. Я надеялся увидеть вас.

Еще до того, как ее нога ступила на перешеек, она слышала, что панамцы терпеть не могут приезжих вроде нее. Но по Омару этого никак нельзя было подумать.

– Но вы, похоже, заняты?

– Я собирала цветы.

Ада подняла букет, какой успела собрать.

– А, pluma de gallo[37].

– Что?

– Это название цветка. По-английски это будет, кажется, перо петуха.

При мысли о том, что миссис Освальд знала название этого цветка или хотела бы узнать, у Ады на глаза навернулись слезы, и она подняла руку, чтобы смахнуть их.

– Я вас огорчил? – спросил Омар с тревогой.

Ада покачала головой:

– Эти цветы… на похороны завтра. Миссис Освальд…

Она не смогла договорить.

У Омара вытянулось лицо.

– Сожалею, – сказал он. – Я не знал.

Ада кивнула и вдруг не смогла сдержать слез, как ни пыталась. Омар достал из заднего кармана носовой платок и протянул ей. Она вытерла лицо хлопковой тканью, затем с трудом перевела дыхание и сказала:

– У меня сестра тоже болеет. А когда это случилось с миссис Освальд, я все время думаю…

Она закусила полную нижнюю губу, чтобы снова не расплакаться.

– Вы поэтому приехали в Панаму? – спросил Омар. – Ради сестры?

Ада рассказала ему о докторе, который приходил к ним в дом, о том, что Миллисент, по его мнению, нуждается в операции, о пятнадцати фунтах стерлингов, которые им так трудно достать, о том, как она уехала, никому не сказав, о путешествии на большом корабле в одиночку.

Омар посмотрел на нее с откровенным изумлением.

– Вы храбрая, – сказал он.

– Да ну? Мама считает, что я безрассудная. Она бы предпочла, чтобы я не делала и половины того, что делаю.

Омар кивнул:

– Мой отец тоже такой. Не понимает того, что я понимаю.

– Например?

– Он сердится, что я работаю на канале.

– Может, он просто переживает за вас?

– Я думаю, он не понимает. Он рыбак, так что он всегда сам по себе. Но на работе я вижу людей. Люди в моей бригаде здороваются со мной, когда я прихожу, и желают всего доброго, когда ухожу. С ними можно есть ланч, они говорят со мной, и мы смеемся. Раньше у меня ничего этого не было.

– Что ж, а вы говорили все это отцу?

– Отец не хочет слышать ничего, что я говорю. Мы теперь не разговариваем.

Ада попыталась представить, что они с мамой не разговаривают друг с другом, но это было невозможно. Конечно, мама могла иной раз рассердиться, обычно, когда Ада вела себя как считала нужным, выходя за рамки здравого смысла, как сказала бы мама, но даже в гневе, Ада знала – и никогда не сомневалась в этом, – мама ее очень любила. Однажды Ада упала в заросли колючего орешника и пришла домой до крови исцарапанная, и мама нахмурилась и спросила, что случилось, как такое могло случиться, ведь Ада должна была заниматься домашними делами, делами, не имевшими никакого отношения к орешкам, в этом она была уверена, но, сказав все это, мама усадила Аду на стул и принялась прикладывать полотенце к каждой ранке, пока кровь не запеклась, и промакивать каждый порез алоэ, а когда закончила все свои процедуры и нотации, обхватила ладонью голову Ады, поцеловала ее в висок и вздохнула.

С мрачным видом, как будто разговор об отце причинял ему боль, Омар надел шляпу.

– Мой перерыв заканчивается. Мне пора идти.

Он выглядел ужасно грустным, и Ада не знала, что ответить.

– Спасибо, что сказали мне, как называются эти цветы.

Он кивнул:

– Сожалею насчет миссис Освальд.

Им обоим было о чем грустить.

Омар уже уходил, когда Ада сказала:

– Если отец не будет с вами разговаривать, можете в любое время приходить и разговаривать со мной.

Спускаясь с холма, Омар улыбался, как и надеялась Ада.

| | | | | |

Ада вернулась с цветами в дом. На кухне Антуанетта искоса взглянула на нее, когда Ада наполнила стакан водой и опустила в него стебли. Антуанетта стояла у кухонного стола и обмахивала полотенцем огромный розовый окорок, который, судя по виду и запаху, только что достала из духовки.

– А что это вы делаете? – спросила Ада, ставя цветы у окна, чтобы сохранить до завтра.

Антуанетта втянула воздух сквозь зубы.

– А как по-твоему?

– Охлаждаете окорок.

– Что ж, глаза тебе не лгут.

– Но откуда он взялся?

Антуанетта сказала:

– Окорок взялся из свиньи.

Со всей наигранной невинностью, на какую она была способна, Ада сказала:

– Правда? А я-то думала – из жабы.

Антуанетта нахмурилась:

– Больше нечем заняться?

– Я собирала цветы на похороны.

– Угу, угу.

– Но могу помочь, если нужно. Я немного умею готовить.

Антуанетта ухмыльнулась:

– Мне с еда помочь не нужно.

Ада подошла поближе к окороку и наклонилась, чтобы понюхать. Судя по запаху, это был молочный поросенок, и при одной мысли об этом у нее потекли слюнки.

Антуанетта оттеснила Аду бедром. Она перекинула полотенце через плечо, отрезала два толстых ломтя теплой ветчины и положила на тарелку.

– Хочешь помочь? – сказала она. – Отнеси это мистеру Освальду за меня.

Ада уставилась на тарелку. Последние два дня она почти не видела мистера Освальда. Если в доме не было газетчиков или священника, он запирался в своем кабинете, и это ее более чем устраивало. Что-то примешивалось к его горю, и она беспокоилась, что он сердится на нее, поэтому предпочитала лишний раз не показываться ему на глаза.

– Ну же. – Антуанетта протянула ей тарелку.

Но Ада покачала головой.

– Я слышала, вам не нужна помощь с едой, – сказала она.