Череда дней перешла в октябрь. Ада работала у Освальдов уже почти две недели и успела отправить домой второе письмо вместе с большей частью заработанных денег, составивших почти пять фунтов. Пока письмо дойдет до мамы, могла пройти неделя, а то и больше, но Ада надеялась, что мама, во всяком случае, получила ее первую записку и ответ был уже в пути. Каждый день, когда Майкл стучал в парадную дверь, Ада сбегала вниз по лестнице навстречу ему, брала конверты, которые он ей протягивал, и перебирала их, высматривая свое имя после слова «Кому».
Майкл, которому было пятнадцать лет, не на шутку увлекся Адой. Из всех адресов на своем маршруте охотней всего он поднимался на холм к дому Освальдов, представляя, как ему откроет дверь девушка с высокими скулами и лавандовыми глазами. Раньше обычно открывала кухарка, суровая пожилая женщина, даже не улыбавшаяся ему. Для Майкла было приятной переменой, когда вместо нее к двери стала подходить эта девушка. Она так легко улыбалась, и ей не терпелось узнать, что он принес сегодня, и хотя Майкл знал – потому что сам просматривал конверты, прежде чем подойти к дому Освальдов, – что у него нет письма для нее, но ему все равно было больно видеть, как менялось выражение ее лица, когда она убеждалась в этом, словно горная вершина сменялась глубоким ущельем. Ему хотелось сказать ей, что завтра, возможно, ей повезет и он вручит ей долгожданное письмо. Но каждый раз, как наступало завтра, она снова оставалась ни с чем.
Несмотря на визиты врача и постоянное внимание и заботу Ады, состояние миссис Освальд неуклонно ухудшалось. Приступы кашля участились. Ее кожа обрела лиловый оттенок. Целыми днями она спала, ослабленная болезнью.
Однако когда миссис Освальд просыпалась, она заговаривала с Адой почти так же, как делала с самого их знакомства, – как будто была благодарна уже за то, что ей вообще есть с кем поговорить. Она рассказывала о месяцах, проведенных в Панаме, о прекрасных видах, открывавшихся с веранды, о скучных обедах, на которых ей приходилось присутствовать.
– Джон хотел приехать сюда, – сказала она как-то раз. – Это было важно ему. Они все считают эту работу важнейшей в их жизни.
Ада смотрела, как миссис Освальд с трудом переводит дыхание. Она лежала на спине, откинув простыню до талии. Ее лицо было мокрым от пота. Подняв глаза на Аду, она спросила:
– Ты ходила в школу?
– Да.
– Чему вас учили?
– Чтению и письму. И немного – арифметике.
Миссис Освальд слабо улыбнулась.
– Хорошо. Это важно – знать такие вещи. Для женщины важно пользоваться своим умом. Я изучала науку о растениях до того, как познакомилась с Джоном.
– Есть такая наука?
– Да, у меня степень по ботанике.
Ада сказала:
– Моя мама разбирается в растениях.
Миссис Освальд снова улыбнулась.
– Полагаю, твоя мама знает много такого, что мне только предстоит узнать.
Ада кивнула.
– Она всегда старается нас учить – нас с сестрой.
Ада впервые упомянула при миссис Освальд о маме и сестре.
Миссис Освальд закашлялась.
– Терпеть не могу быть прикованной к постели, – сказала она. – Будь у меня силы, мы с тобой могли бы прогуляться. Ты могла бы рассказать мне, чему тебя научила мама. И мы бы рассматривали цветы. Цветы здесь замечательные. Иксора, пассифлора, геликония…
Мэриан умолкла, погрузившись в воспоминания о своих первых днях в Панаме. Ей так отчаянно не хватало свежего воздуха, что, когда дождь стих, она упросила Джона прогуляться с ней. Они шли по тропинке в сторону соседнего городка, и Мэриан заметила удивительную кремово-белую орхидею, росшую в кустах. Она сошла с тропинки и направилась к ней, но Джон сказал:
– Не надо, Мэриан!
Она оглянулась на него через плечо.
– Я просто хочу посмотреть, – сказала она.
А Джон ей ответил:
– Да, но ты не знаешь, что еще там может оказаться.
Ей захотелось возразить ему, что не нужно бояться всего подряд, но непреклонное выражение его лица заставило ее вернуться на тропинку, где он стоял и ждал ее.
Мэриан посмотрела на Аду, сидевшую у ее кровати.
– Тебе лучше самой прогуляться, – сказала она. – Боюсь, я не смогу пойти с тобой в таком состоянии. – Она откашлялась, чувствуя неотступную боль в груди. – Но если пойдешь, – добавила Мэриан, – обещай мне, что выберешь любую тропинку, какую пожелаешь.
Она увидела, что Ада кивнула, хотя и понимала, что в ее словах нет особого смысла.
На следующий день после их с Джоном прогулки, когда она опять сидела на веранде, Джон пришел домой с розовой орхидеей в горшке и поставил на пол у ее ног. «Теперь можешь смотреть на нее», – сказал он.
Это был другой сорт, далеко не такой впечатляющий, как орхидея, которая росла в кустах, но это был единственный раз, когда он подарил ей цветок, и она поблагодарила его. Однако она никак не могла понять, почему такой цветок в горшке казался Джону лучше, чем растущий на воле.
В тот день, пока миссис Освальд спала, Ада отправилась на холм. Она впервые вышла из дома, и ей было приятно чувствовать, как солнце греет спину. Разговор о растениях навел Аду на мысль о том, что всякий раз, как ей или Миллисент нездоровилось, мама заваривала ройбуш, и она поспешила на холм, дергая из земли стебельки, пока не набрала достаточно, чтобы чай получился покрепче.
Она быстро отнесла все, что собрала, на кухню, налила в чайник свежей воды и поставила на огонь. Когда вода начала закипать, вошла Антуанетта, неся несколько бумажных свертков. Она хмуро посмотрела на Аду.
– А ты чего тут?
– Завариваю ройбуш.
Не выпуская из рук свертки, Антуанетта подошла к плите и заглянула в кипящий чайник.
– Из чего?
– Из растений, которые собрала на холме.
– Ты выходила из дома?
– А есть холм в доме? – спросила Ада.
Антуанетта сверкнула на нее глазами. Она поставила свертки и отогнала Аду от плиты, поведя запястьями туда-сюда, и сказала, что вполне может заварить чай сама, что Ада не единственная, кто разбирается в чае, и что ройбуш с Барбадоса не чета ройбушу с Антигуа, хоть в будни, хоть на праздники, так что давай, выметайся с моей кухни и возвращайся туда, где твое место.
В последующие дни Ада почти не отходила от миссис Освальд. Она сидела, ожидая, когда понадобится помощь, и молилась, чтобы в следующий час состояние миссис Освальд улучшилось, чтобы ее дыхание перестало походить на шорох мякины по земле. Ей невольно думалось, что, если миссис Освальд полегчает, это будет значить, что и Миллисент, возможно, тоже идет на поправку.
Когда миссис Освальд просыпалась, но была слишком слаба, чтобы говорить, Ада читала ей вслух отрывки из Библии. Вчера она читала отрывок из Евангелия от Матфея, но дошла только до того, как Иисус исцелял от лихорадки одним прикосновением, и подумала, что сегодня миссис Освальд, возможно, захочет услышать, что еще он умел. Она уже потянулась за Библией, лежавшей на комоде, но миссис Освальд, которая последние двадцать минут выглядела спокойной, не считая ее хриплого дыхания, вдруг сказала:
– Мы жили в горах.
Рука Ады вернулась на колени. Русые волосы миссис Освальд были влажными от пота.
– В горах? – сказала Ада.
– В Великих Дымчатых горах[33]. В Теннесси, откуда мы с Джоном родом. Они прекрасны. – Миссис Освальд с трудом перевела дыхание. – Я все утро думаю о них.
И она тихо заплакала.
– Ш-ш-ш-ш, – зашептала Ада.
– У нас могла быть дочка, – продолжала миссис Освальд. – Если бы не выкидыш. Мы похоронили ее в тех горах.
Ада схватила салфетку с прикроватного столика и приложила к горячей щеке миссис Освальд, промакивая слезы, потекшие из уголков ее глаз. Она не знала, что сказать. И отняла салфетку, только когда миссис Освальд отвернулась.
Снова пошел дождь. Мэриан сквозь слезы, застилавшие ей глаза, посмотрела в окно слева от нее. Она была заперта в этой комнате, но, по крайней мере, могла смотреть в окно, и видела она не что иное, как вершины дымчатых серо-голубых гор, пусть эти горы и находились за сотни миль от нее. Это были горы, где она гуляла по земле, усыпанной сосновыми иголками, и гладила рукой деревья, горы, приносившие ей покой, горы, в которых ей почему-то думалось и дышалось лучше, чем где бы то ни было. И в тех же горах, под желтой березой, они с Джоном схоронили останки младенца, точнее, их жалкое подобие – пропитанные кровью тряпки, которые Мэриан попросила доктора не выбрасывать, поскольку этот сгусток крови был всем, что осталось от ребенка. На похоронах настояла Мэриан и сама положила затвердевшие бордовые тряпки в коробку, которую держала на коленях до тех пор, пока экипаж не привез их к подножию холма. За ними пошел кучер с лопатой и по знаку Джона стал копать. Ему понадобилось не больше минуты, чтобы вырыть такую маленькую ямку. Коробку в землю опустил Джон, поскольку Мэриан была не в силах, она стояла и смотрела, насколько хватало глаз, на горный склон, а потом опустила взгляд на коробку, присыпанную землей, и кивнула, после чего кучер, махнув раз-другой лопатой, забросал коробку вырытой землей. Земля, падая на коробку, издавала тихий глухой звук. Когда коробка полностью скрылась, Джон и кучер вернулись в экипаж. Мэриан никак не могла уйти. Она стояла, дрожа, и смотрела на грязь, закрывшую коробку, куда вместилось все, что осталось от ребенка, которого она когда-то носила в себе. Джон позвал ее из экипажа. Они с кучером ждали ее. Она присела на корточки и прижала ладонь к земле, оставив отпечаток. Затем встала и пошла прочь. Вся ее жизнь была в этих горах, и только в то утро она поняла, что, возможно, никогда больше их не увидит.
Однажды, когда мистер Освальд был на работе, а Антуанетта собирала лаймы, у миссис Освальд случился самый сильный приступ кашля, какой Ада только видела. Даже когда кашель прошел, миссис Освальд дрожала в лихорадке и куталась в простыню, и Ада поспешила собрать мешочки со льдом и положить их ей на голову, на сгибы локтей и на стопы. Доктор, слава богу, ожидался с минуты на минуту, и Ада, придерживая пакеты со льдом, без умолку шептала ласковые слова. Но лед успел растаять, и сквозь ткань потекла вода, а доктора все не было, и Ада снова побежала к леднику, гадая, где же он застрял. Доктор никогда не опаздывал, и она не могла поверить, что Господь допустил это в такой день. Когда она вернулась в комнату во второй раз, миссис Освальд была спокойна, не считая затрудненного дыхания. Она все так же лежала на боку. Ада приложила руку к ее лбу. Она вся горела. Ада поставила пакет на пол и посмотрела на дверь. Где же доктор? Больше ждать было нельзя.
Она сказала миссис Освальд:
– Я схожу принесу вам таблетки от лихорадки, я мигом, и доктор, надеюсь, будет с минуты на минуту.
Как только миссис Освальд кивнула, Ада побежала на кухню и, порывшись в ящике буфета, нашла книжку с купонами, а затем выбежала из дома, даже не оправив платье.
Пьер сидел в поезде, следовавшем в Империю, и размышлял, чем бы ему поужинать, как вдруг поезд остановился. Пьер переглянулся с попутчиками. Кто-то крикнул:
– Почему мы стоим?
Последовало всеобщее замешательство и гомон – несколько человек встали и выглянули в окна, а один мужчина даже вышел из вагона. Вскоре он вернулся и сказал, смеясь:
– Там корова на рельсах!
Пьер, однако, не счел это забавным. Задержка означала, что он опоздает к Освальдам. Джон Освальд, чего доброго, не даст ему хорошей рекомендации, и он останется на прежнем месте. И досаднее всего было то, что он опаздывал не по своей вине.
Пьер тяжело вздохнул. Все больше пассажиров выглядывало в окна, а некоторые сошли с поезда, желая воочию видеть виновницу задержки, представлявшуюся Пьеру толстой упертой коровой, стоящей поперек железной дороги. Откуда вообще взялась эта корова? Может, вышла прогуляться в джунгли и заблудилась? Мысль была забавной, но Пьер сдержал усмешку, оставаясь верным своему недовольству. Они стояли, как ему казалось, до крайности долго, принимая во внимание ситуацию. Сколько времени могло понадобиться, чтобы спихнуть с рельсов корову? Эта занятная мысль вновь сменилась тревогой. Ему надо ехать, ради всего святого. Его ждет работа.
К тому времени, как корову по прошествии долгих пятнадцати минут спровадили и поезд тронулся, большинство пассажиров уже заждались и не сдерживали эмоций. Пьер был так взвинчен, что, казалось, сейчас взорвется. Едва сойдя в Империи, он помчался вверх по склону холма. Войдя без стука в дом, он поднялся в комнату. И с облегчением увидел, что Мэриан Освальд спит. Но затем огляделся и отметил, что в комнате нет сиделки. Пьер тихонько поставил сумку на стул. Шторы, конечно, были раздвинуты, но он не преминул задернуть их и зажечь лампу на столе. Он предположил, что сиделка, вероятно, где-то в другой части дома. И постарался насладиться относительным покоем. В комнате не было слышно ни звука, кроме хриплого дыхания Мэриан Освальд. Никто не заглядывал ему через плечо, никто не задавал вопросов, на которые ему не хотелось отвечать. Пережив в поезде неприятность, Пьер, как никогда, обрадовался возможности провести осмотр пациентки в спокойных условиях.
Адреналин, разгулявшийся после поездки на поезде и подъема на холм, все еще давал о себе знать. Пьер осторожно прижал пальцы к запястью Мэриан Освальд. Пульс был слабым. Он убрал салфетку с ее лба и пощупал, нет ли жара. Температура была довольно высокой, выше ста трех[34], если судить на ощупь. Сиделка должна была сделать ванну со льдом. И вообще, куда она подевалась? Такое долгое отсутствие казалось странным.
Пьер посмотрел на Мэриан Освальд и почувствовал, как тает его уверенность в первоначальном прогнозе, хотя он и не признался бы в этом вслух. Он сунул руку в карман и потер свой камень. Впрочем, если не считать хриплого дыхания, пациентка спокойно спала, и, возможно, как раз в этом нуждалась больше всего. Не желая нарушать ее покой, Пьер взял со стула свою сумку и вышел из комнаты.
По пути к выходу, следуя через прихожую, он столкнулся с кухаркой, входившей в парадную дверь с огромной корзиной лаймов.
– Доктор, – удивилась она, увидев его.
Пьер подумал, что она не видела, как он пришел, а стало быть, не знала о его опоздании, и это было хорошо.
– Excusez-moi[35]. Я только что закончил осмотр, – сказал он, и кухарка кивнула. – Но сиделки не было. Вы знаете, где она?
Кухарка сказала, что не знает, и, поскольку больше ничто не удерживало Пьера, он открыл дверь и вышел, намереваясь, как обычно, заглянуть во второй половине дня. Спускаясь с холма, он подумал, что следует поставить Джона в известность об отсутствии сиделки.
Универмаг в империи, как и все универмаги вдоль канала, был поделен надвое. Одна половина предназначалась для «золотых» покупателей, а другая для покупателей «серебряных».
Ада прекрасно знала, в какую дверь ей следует входить, – она была из тех, кого называли цветными, то есть недостаточно белой, – но поскольку она покупала для Освальдов, то решила войти через золотой вход.
Кассирша, молодая блондинка с самыми длинными светлыми волосами, какие Ада когда-либо видела, подняла на нее взгляд.
– Чем я могу вам помочь? – спросила она безукоризненно любезным тоном.
Ада собралась с духом:
– У вас есть таблетки от лихорадки?
Кассирша улыбнулась:
– У нас есть такие баночки у дальней стены.
Ада быстро прошла в дальнюю часть и стала осматривать полки. Там были стеклянные баночки и флаконы, различные порошки, сушеные травы. Она смотрела и смотрела, но не видела жаропонижающих таблеток.
Другая женщина, белая и миниатюрная, с маленькой сумочкой из лакированной кожи, подошла и встала рядом с ней. Ада краем глаза взглянула на нее, но женщина ничего не сказала, и Ада снова перевела взгляд на банки на полках. Вентиляторы, свисавшие с потолка, лениво вращались над головой, разгоняя горячий воздух.
Затем, тихо наклонившись к ней, женщина сказала:
– Полагаю, вы перепутали дверь. – В ее тоне звучало сочувствие, как будто она действительно хотела помочь. – Это золотой магазин.
Ада стиснула зубы, продолжая бегло осматривать баночки. Жаропонижающие, жаропонижающие. Где они могут быть?
– Серебряная дверь – следующая, – продолжала женщина.
Жаропонижающие. Они должны были быть где-то здесь.
– Вы меня слышали? – прошептала женщина. – Этот магазин только для золотых.
Ада остановилась и посмотрела на нее. На вид женщине было слегка за двадцать. Она была симпатичной, с россыпью веснушек на щеках. Пудрой присыпана, как сказала бы Адина мама.
Женщина ждала. В магазине были и другие покупатели, но рядом с ними – никого. Вентиляторы продолжали крутиться. Женщина, эта подтянутая, веснушчатая женщина, указала пальцем на пол перед собой и сказала:
– Золото. – Затем указала налево, пронзая воздух. – Серебро. – Затем опустила руку, снова взявшись за сумочку, и спросила: – Понятно?
Ада боролась с желчным чувством, поднимавшимся в ней. Чего уж тут непонятного? Каждая душа на перешейке понимала это. Но женщина указывала Аде на ее место таким тоном, словно искренне считала, что Ада заблудилась или просто была бестолочью, что еще обиднее. Никто и никогда не называл ее бестолочью.
Ада кипела от злости, но не двигалась с места. Она прижала руки к бокам, чувствуя, как кончики ушей наливаются жаром.
Женщина резко втянула воздух своими красивыми розовыми губами.
– Извините, – обратилась она к белокурой кассирше в другом конце магазина.
Кассирша, пробивавшая товары покупателю, подняла голову, и веснушчатая женщина повела локтем в сторону Ады, как бы говоря: «Эта вот. Смотрите, ей тут не место». Вероятно, она ожидала, что кассирша окажется с ней заодно, но та лишь взглянула на нее и на Аду и сразу переключила внимание на покупателя, которого обслуживала.
Веснушчатая женщина вздохнула с нескрываемой досадой и сказала уже достаточно громко, чтобы ее услышали все:
– Этот магазин для золотой публики.
Все в магазине – кассирша и покупатель за прилавком, две женщины из соседнего ряда и еще одна, в шляпке с кружевной отделкой, заглянувшая за угол, чтобы выяснить, из-за чего такой переполох, – уставились на нее.
Жар, исходивший от ушей Ады, распространялся по всему телу, покалывая щеки и кончики пальцев, разливаясь по груди. Она испытывала какое-то порочное удовольствие, позволяя этой женщине разоряться, в то время как сама держала в уме нужные слова, чтобы осадить ее. Она держала их в себе, как тайну, и в этом было что-то сладостное. Она могла бы позволить женщине продолжать в том же духе, могла бы позволить и дальше увязать в жгучих терниях высокомерия, чтобы выставить ее еще большей дурой, когда Ада скажет то, что собиралась сказать, но ее ждала миссис Освальд, горевшая в лихорадке, и Ада не могла позволить себе промедления.
– Я сиделка Освальдов.
Женщина, казалось, опешила оттого, что Ада вообще заговорила, и уставилась на нее, приоткрыв свой хорошенький ротик, а щеки у нее так покраснели, словно их ущипнули.
– Что это значит? – выдавила она.
– Миссис Освальд больна.
– О. О, да. Я… что-то слышала.
– Я покупаю ей таблетки от лихорадки. Они продаются только здесь, на золотой половине.
Ада не знала, так ли это на самом деле, но ей хотелось поставить обидчицу в неловкое положение. Ада посмотрела ей в глаза и увидела в них не что иное, как стыд. Стыд и злость оттого, что ее так осадили. Что ж, хорошо. Пусть даже у Ады под кожей пульсировал жар. Пусть даже эта победа, такая скромная, никак не оправдывала такого к ней отношения.
Когда женщина отступила на шаг, а затем поспешила в другую часть магазина, даже не подумав извиниться, Ада ощутила трепет скромного триумфа. Она перевела взгляд на полки и наконец увидела на второй снизу баночку с надписью: «Жаропонижающие таблетки Саппингтона». Она отнесла ее к кассе и вырвала купон из книжки.
– Передавайте миссис Освальд наилучшие пожелания, – сказала белокурая кассирша, и Ада кивнула.
На улице ярко светило солнце, воздух гудел от напряжения, и Ада решила дать волю чувствам.
– Близится Царствие Небесное, – запела она церковный гимн, спускаясь по ступенькам универмага с баночкой таблеток в руке. Ей было хорошо, и она не думала о том, кто мог ее услышать. – И этот год, о, юбилейный.