Валентина стояла у двери дома Ирины Прието и поправляла заколки, проверяя, все ли с ними в порядке. На ней было то же платье, в котором она приехала накануне в Гатун, – она не предполагала, что ей понадобится переодеваться, – и вдобавок ко всему без привычного крема ее волосы растрепались. Рената, по-видимому, не имела даже расчески. И все же, несмотря на свою неухоженность, Валентина заставила себя выйти из дома. Она решила, что первое, что ей нужно сделать, – это поговорить с соседями и выяснить, кто из них получил такую же бумагу и кто ее уже подписал.

Она постучала костяшками пальцев в дверь Ирины.

– Валентина! Это ты?

Ирина ахнула, когда открыла. Ирине было девяносто лет, но ее волосы, поразительное дело, все еще сохраняли светло-каштановый цвет, хотя она и выглядела хрупкой в домашнем платье. В ногах у нее вился серый кот.

– Ты помнишь Симона? – спросила Ирина.

Валентина наклонилась, чтобы погладить кота, но тот недовольно мяукнул и увернулся.

– Ой, ну его, – сказала Ирина. – У него норов покруче моего. Ну а ты к нам с чем пожаловала? Зайти не хочешь? Кофе будешь? Или конфетку. У меня эти карамели, которые тебе нравились.

Валентина улыбнулась. Ей действительно нравились карамельные конфеты, которые Ирина всегда держала в банке, но сегодня она пришла не за этим.

– Ирина, вы получали уведомление, что надо переезжать из-за планов по строительству плотины?

Лицо Ирины омрачилось.

– Это да.

– А вы его подписали?

– Боже, нет!

Валентина снова улыбнулась.

– Хорошо. Я просто зашла убедиться.

Ирина взяла кота на руки.

– Скажи ей, Симон. Может, я и старая, но из ума еще не выжила.

В соседнем доме Сальвадор Бустос тоже пригласил Валентину зайти, но Валентина сразу перешла к делу и осталась довольна, когда Сальвадор, как и Ирина, надулся и сказал:

– С какой стати? Нет. Однозначно нет.

В доме Ксиомары Варгас Валентина также застала Жозефину Санти. Овдовев, Ксиомара и Жозефина стали лучшими подругами, и, когда они пригласили Валентину зайти (их приглашение не допускало отказа), она увидела, что они вдвоем вышивают скатерть.

– Я начала с одного конца, а Жозефина – с другого, – сказала Ксиомара, – и мы рассчитывали встретиться посередине, но ты же видишь, насколько я дальше продвинулась.

Жозефина рассмеялась, протягивая иглу.

– Да, ты же видишь, у кого стежки аккуратнее.

Валентина быстро похвалила их обеих и спросила об уведомлении.

– Ты про уведомление о выселении? – спросила Ксиомара.

– Я его в мусор выбросила, – ответила Жозефина, не поднимая глаз.

– Claro[31], там ему самое место, – кивнула Ксиомара. И посмотрела на Валентину. – А что ты спрашиваешь?

– Просто хотела узнать. Рената получила письмо, но не подписала, но я слышала, что другие люди, – она не захотела называть имен, – подписали.

– Другие люди – недоумки, – фыркнула Жозефина.

Ксиомара снова кивнула, но нервно взглянула на Валентину.

– А много таких? Нам можешь сказать.

– Я не знаю. Это я и пытаюсь выяснить.

– Ну и что такого? – спросила Жозефина. – Кто подпишет, те уедут, а кто не подпишет – останутся, нет?

Ксиомара снова взглянула на Валентину.

– Не такой разве порядок? Не помню, что там говорилось в уведомлении.

Валентина прикусила щеки изнутри. Вопросов было хоть отбавляй, и она подумала, что ходить вот так от двери к двери – не лучший способ докопаться до сути.

– Возможно, нам надо провести городское собрание, – предложила она.

Ксиомара с Жозефиной сказали, что придут.

После этого в каждом следующем доме Валентина не только спрашивала насчет уведомления о выселении, как она стала его называть, но и говорила о собрании. Большинство людей, у которых она побывала, еще, слава богу, не подписали бумагу, хотя некоторые признавались, что подписали – одни потому, что чувствовали, что у них нет выбора, а другие потому, что, откровенно говоря, считали переезд не таким уж плохим делом. Последний довод ошеломил Валентину. И оба довода разбивали ей сердце.

Ближе к вечеру Валентина вернулась к Ирине и Сальвадору, чтобы пригласить их вместе с остальными в церковь. Ирина сказала:

– Замечательно. Церковь для нас идеальное место, чтобы придумать, как задать им жару.

| | | | | |

Интерьер католической церкви в Гатуне был вполне традиционным: пятнадцать рядов деревянных скамей по обе стороны центрального прохода и скромный алтарь перед таким же скромным деревянным крестом с изображением распятого Иисуса в терновом венце. В каждой стене было по два стрельчатых окна.

В этом помещении, помимо нее самой, Ренаты и Хоакина, собралось менее дюжины человек, что несколько разочаровало Валентину. Она надеялась, что их будет вдвое больше.

Стоя у входа в церковь, Валентина ждала, не подтянется ли кто еще. Однако собравшиеся жители начинали беспокоиться – Данте Бустамьентос уже выходил покурить, – и, когда отец Суарес, сидевший на первой скамье рядом с Ренатой и Хоакином, который и предоставил церковь в распоряжение Валентины, мягко намекнул жестом, что, возможно, пора начинать, Валентина откашлялась.

– Друзья, – сказала она. Стоять на алтаре казалось ей святотатством, поэтому она встала перед ним, на одном уровне с остальными. – Друзья, bienvenidos[32].

Она подождала, пока все успокоятся. Она никогда еще не обращалась к толпе, впрочем, нервничала она вовсе не так сильно, как опасалась.

– Я очень рада быть здесь со всеми вами, но причина нашего собрания внушает мне огромную тревогу. – Эти слова пришли ей на ум еще утром, и ей не терпелось сказать их. – Вы все получили бумагу, в которой говорится, что к апрелю весь город Гатун должен будет переехать на восточный берег реки, чтобы здесь, на этом самом месте, построили плотину для канала.

Несколько человек закивали.

– Что ж, лично я считаю, что это неправильно.

– Как и я! – выкрикнул Сальвадор Бустос.

– И я, – сказал кто-то еще, кого не разглядела Валентина.

– Bueno. Стало быть, мы собрались, чтобы обсудить, какие у нас варианты.

Альфредо Риос, местный цирюльник, сидевший на третьей скамье, сказал:

– Варианты? Какие тут могут быть варианты? Всем ясно, что плотину построят. Работу не свернут только потому, что мы упремся.

Ирина добавила:

– Как будто нельзя построить плотину где-то еще? Почему именно здесь?

– Это хороший вопрос, – кивнула Валентина. – Есть у кого-нибудь при себе карандаш?

В кармане у нее лежало уведомление Ренаты о выселении, которое она сложила вчетверо и взяла с собой на случай, если оно пригодится ей на собрании. Теперь она достала его и расправила на бедре, а когда отец Суарес протянул ей карандаш, записала вопрос.

Хильда Саес сказала:

– У нас есть вариант – молиться.

Альфредо сказал:

– Молитва нам сейчас не поможет.

Хильда спокойно ответила:

– Молитва помогает всем и всегда.

Альфредо закатил глаза, и отец Суарес тут же встал и обратился к людям.

– Нам надо продолжать молиться, – сказал он с улыбкой, – ибо в молитве мы соединяем наши истинные «я» с Богом, но это, конечно, не значит, что мы больше ничего не должны делать.

– Например? – спросил Альфредо, когда отец Суарес уселся на место.

– Я согласен с Альфредо, – сказал Данте. – Нет у нас никаких вариантов. Чтобы была плотина, город должен исчезнуть. Все очень просто.

– Если ты так считаешь, зачем пришел? – крикнул ему Рауль Сааведра.

– Потому что меня пригласили, Рауль, – ответил Данте.

– Я не приглашал, – пробормотал Рауль.

Отец Суарес снова встал и обратился к ним:

– Сеньоры, прошу вас.

Данте с Раулем давно не ладили (причиной тому был общий забор), но Валентине не хотелось препираться с ними, и она была признательна отцу Суаресу, когда он посмотрел на нее и сказал:

– Продолжай.

– Благодарю. – Она снова оглядела немногочисленное собрание. – Согласно уведомлению, у нас есть шесть месяцев до начала выселения. Это значит, у нас есть шесть месяцев на борьбу. Даже если сегодня мы не знаем, что делать, даже если кто-то считает, что у нас нет вариантов, за шесть месяцев можно что-то придумать, нет?

Все сидели молча. Валентина надеялась на какое-то единогласие и посмотрела на Сальвадора, который первым сказал, что тоже не хочет уезжать, но тот промолчал. Она заметила, что Жозефина молча шьет принесенную с собой скатерть. Данте непроизвольно покачивал коленом.

– Мы не можем просто сдаться! – продолжила Валентина.

Альфредо усмехнулся:

– Уж лучше я сдамся, чем дам себя раздавить.

– Кого это тут давят? – спросила Эсмеральда.

– Тебя и раздавят, если останешься.

Эсмеральда ахнула, и отец Суарес встал в третий раз и сказал:

– Давайте не будем забывать говорить с Божьей любовью в сердцах.

Валентина почувствовала, что собрание выходит из-под контроля. Воздух был отравлен фатализмом Альфредо, и, кроме вопроса Ирины и призыва Хильды к молитве, никто еще не высказал никаких идей по поводу возможных действий. И сама она не знала, что предложить. Она взглянула на Хоакина, но он просто сидел со своей блаженной улыбкой, которая обычно умиляла ее, но в тот момент вызвала раздражение. Как он мог улыбаться в такое время? Он вообще слушал? У нее возникло желание выкрикнуть свою реплику о том, что она требует к себе безраздельного внимания, но перед всеми этими людьми она не решилась. Вместо этого она посмотрела на Ренату, надеясь, что та как-то выскажется, но Рената уставилась на Валентину с таким видом, словно сидела в театре, а не на собрании, в котором могла бы принять участие. Валентина любила сестру, но бывали моменты – вот как сейчас, – когда ей хотелось, чтобы Рената проявила хоть немного характера, немного норова, ради всего святого! Но Рената с детства была тихоней. Она привыкла плыть по течению, что часто бывает полезно, однако в данном случае плыть по течению означало оказаться на другом берегу реки.

Валентина глубоко вздохнула и вгляделась в лица людей перед ней. Что они могли бы сделать? Что мог бы сделать хоть кто-то из них, если смотреть фактам в лицо? Но ведь должен быть какой-то выход, разве нет? Она уже собиралась спросить, не хочет ли высказаться кто-нибудь, кроме Альфредо, но тут на четвертой скамье от дверей Хусто де Андраде, которому было под семьдесят лет, взялся за спинку скамьи перед собой и встал. Для этого ему потребовалось несколько секунд, и за это время все успели к нему обернуться.

– Это вопрос уважения, – сказал Хусто.

У Хусто была лесоферма с апельсиновыми деревьями и липами, каимито и тыковниками. Каждый год на Рождество он приглашал на ферму гатунскую детвору, позволяя набирать столько апельсинов, сколько они смогут унести без мешков и ведер. Валентина в детстве любила эту традицию.

Хусто заговорил в медленном, размеренном темпе:

– Гатун – важное место. Он веками был важным местом. – Раздались одобрительные возгласы, Сальвадор коротко хлопнул в ладоши. – Грустно, что североамериканцы этого, похоже, не понимают. По их мнению, мы ничего не знаем и ничего собой не представляем, ничего достойного внимания – так они считают. Я слышал, они говорили, что работа, которую они планируют, принесет нам такие вещи, как прогресс, цивилизация и современность, – уверен, вы тоже это слышали, – как будто орудия труда, которые мы уже изобрели, здания, которые уже построили, земля, которую уже возделываем, общество, которое уже создали, – это не прогресс, не цивилизация и не современность, а так, ерунда какая-то. Как будто мы всего-навсего примитивные люди с горсткой примитивных хижин, которые можно так легко взять и передвинуть. Мы – все мы в этой церкви – знаем, что это неправда, и даже если они этого не знают, то я прошу, по крайней мере, чтобы они уважали нас, уважали так же, как мы с давних пор уважаем их.

На мгновение воцарилась тишина. В воздухе разлился трепет изумления. Хусто кивнул, давая понять, что сказал все, что хотел, и опустился на скамью.

– Спасибо вам, – проговорила наконец Валентина, сдерживая слезы.

– Хусто – в президенты! – выкрикнул Рауль, и несколько человек рассмеялись.

– Я извиняюсь, – вставил Альфредо, когда все снова повернулись к Валентине, – но они не станут уважать нас только потому, что мы их попросим.

– Ну а если не попросим, так тем более не станут, – сказала Ирина.

– Прошу прощения, – перебила Ксиомара, – но даже если бы они нас уважали, почему они решили, что у них есть право выгонять нас из наших домов?

Альфредо сказал:

– Потому что наше правительство дало им такое право.

– Это правда?

Максимо Перес, адвокат, подтвердил:

– Да. По условиям исходного договора.

– Но почему наше правительство пошло на это?

– Потому что Соединенные Штаты заплатили им десять миллионов долларов! – объяснил Альфредо.

– Но нам никто не заплатил, – заметила Ксиомара.

– Что ж, пусть заплатят, – сказал Сальвадор. – Либо хорошенько заплатят, либо мы с места не сдвинемся.

– Вот это уже дело, – подхватил Данте.

– Прошу еще раз прощения, – сказала Ксиомара, – но я все равно не понимаю. Наше правительство дало им право на что именно? Построить канал?

Максимо добавил:

– И использовать любую территорию, необходимую для строительства канала, да.

– И это Гатун?

– Да.

– Но разве у нас нет своих прав?

Жозефина, которая сидела рядом с Ксиомарой и все это время занималась шитьем, сказала:

– Пожалуй, нам и это надо попросить.

– Кого попросить? – спросил Сальвадор.

– Наше правительство. Или Национальное собрание. Или кто там главный.

– Мы можем написать им письмо! – Валентина подняла бумагу и карандаш, которые все это время не выпускала из рук.

– Письмо? – Альфредо нахмурился.

– Мы ведь все получили письма, нет? Вот мы и ответим им своим письмом.

– Письмом сопротивления, – сказал Сальвадор.

– Да, мы сможем задать все наши вопросы и высказать опасения.

– А дальше что? – спросил Альфредо.

Валентина ненадолго задумалась.

– А дальше мой муж отнесет письмо в государственную канцелярию, по дороге на работу. – Она повернулась к Хоакину, который ошарашенно смотрел на нее, как школьник, уличенный на уроке в невнимательности. – Отнесешь?

Хоакин хоть и не очень понимал, на что соглашается, но сказал, благослови его Господь:

– Конечно, любимая.

| | | | | |

Из Гатуна поезд добирался до Панама-Сити почти два часа, и эти два часа быстро стали лучшими в жизни Хоакина. Хотя это была неправда. Лучшими были два часа, проведенные дома после рабочего дня, но два часа, проведенные в поезде, были почти столь же хороши. Два спокойных часа, в течение которых ему ничего не нужно было делать, кроме как сидеть и отдыхать.

Чего ему действительно хотелось, так это поспать в поезде, но, несмотря на ранний час, он обнаружил, что с тех пор, как приехал в Гатун, никогда по-настоящему не уставал. Рената постелила им на полу свободной спальни тюфяк из соломы и травы, показавшийся Хоакину неровным и неудобным, но, проспав на нем первую ночь, он проснулся таким отдохнувшим, каким не просыпался многие годы, возможно, из-за постели, возможно, из-за того, насколько тише было в Гатуне по сравнению с Панамой, или, возможно, из-за того, что воздух у самой земли был намного прохладнее, чем на втором этаже многоквартирного дома, даже несмотря на легкий ветерок. Он заметил, что в Гатуне спал как убитый. Благотворное воздействие окружающей среды, должно быть, распространялось и на Валентину, потому что даже она не будила его со своими снами.

Сыграло роль и то, что питался он лучше, чем за последние несколько лет. Как только соседи прослышали, что они с Валентиной задерживаются в Гатуне, они потянулись к ним в дом с засахаренными хлебцами, мисками с арроз-кон-полло и блюдами с нежным тамале. Вдобавок ко всему Рената, как оказалось, превосходно готовила. В последние годы, когда Орасио съехал от них, Валентина уже не уделяла кулинарии прежнего внимания. Сначала Хоакин думал, что у него что-то случилось с языком, из-за чего блюда, когда-то бывшие вкусными, стали казаться такими неаппетитными, но, когда он ел банан или ананас или пил густой кокосовый сок, вкус у них оставался таким же, как всегда. Возможно, Валентина пропускала какие-то пункты в рецептах или пренебрегала солью, но суть в том, что теперь она готовила с меньшим усердием, чем раньше, и от этого страдали еда и желудок Хоакина. Другое дело – Гатун. В Гатуне его желудок был полон, словно море.

По большому счету единственным досадным обстоятельством в Гатуне было то, что Валентина не позволяла ему никаких шалостей просто потому, что они спали в бывшей спальне ее родителей. Хоакин не вполне понимал, что ей мешало, но стоило ему потянуться к ней, как Валентина шикала и говорила: «Не здесь». Даже после стольких лет супружества его влечение к жене никуда не делось, и ему хотелось от нее взаимности. Но самое большее, что позволяла ему Валентина, – это поцелуй, однако поцелуи не только не удовлетворяли его, но и еще больше распаляли. Поэтому он ждал, пока жена заснет, и тихонько занимался онанизмом. Возможно, это также способствовало его сну.

Сойдя с поезда в Панама-Сити, Хоакин направился в сторону Президентского дворца. Жителям Гатуна на вчерашнем собрании потребовалось больше часа, чтобы написать письмо панамским правительственным чиновникам. Разгорелись бурные споры о том, что включить в список. Хоакин в основном старался не вмешиваться. В конце концов они составили письмо, в котором было несколько принципиальных вопросов. Почему правительство так поступает с ними? Неужели больше негде возвести плотину? Подумал кто-нибудь, правительство Панамы или Соединенных Штатов, о том, на какие лишения они обрекают жителей Гатуна, которых принуждают пожертвовать всем, что они нажили и построили? Разве они не заслуживают большего уважения? И что с ними будет, если они переселятся? Могут ли они рассчитывать на справедливую компенсацию за все, что им придется бросить? Могут ли они рассчитывать на будущую поддержку, если подчинятся? Может ли кто-то гарантировать, что после этого их оставят в покое?

Хоакину все эти вопросы казались вполне логичными, и теперь он должен был позаботиться, чтобы они попали к кому следует.

Хоакин никогда раньше не был в Президентском дворце, и ему нравились незнакомые здания и площади по дороге туда. При виде цветущей на балконах бугенвиллеи он улыбался, и, даже когда женщина перегнулась через перила и вытряхнула полотенце, обсыпав его пылью, он и на это улыбнулся. Он знал общее направление – на юг от пассажирского вокзала, затем на восток к заливу, – и, поскольку улицы располагались в целом в виде решетки, ему было легко сориентироваться. Да только, пройдя десять минут, Хоакин почувствовал, что каким-то образом на каком-то перекрестке свернул куда-то не туда. Он подошел к ближайшему указателю, на котором было написано по-испански: «Западная 13-я улица». Это еще больше озадачило его. Название улицы «Западная 13-я» было ему незнакомо. Он стоял на углу и поворачивался во все стороны. Но затем увидел вдалеке скотный двор, и ему все стало ясно. Это была Скотобойная улица. Во всяком случае, когда-то, пока ее, очевидно, не переименовали. Хоакин снова взглянул на дорожный знак. По правде говоря, название «Скотобойная улица» всегда его коробило, чего никак нельзя было сказать о «Западной 13-й», так что при прочих равных это следовало считать удачным переименованием. Но чтобы Западная 13-я! Хоакин покачал головой.

Когда-то, в период La Separación, он возлагал надежды на будущее Панамы. Тогда казалось, что стоит панамцам высвободиться из щупалец Боготы, как они смогут сами распоряжаться своей судьбой. Им будет позволено пожинать плоды своего благоприятного географического положения. И да, он понимал, что все не так просто, точнее, что все совсем не просто, но верил, что со временем все наладится. Однако теперь, с письмом в кармане и новым уличным знаком перед глазами, Хоакин почувствовал, что его надежда улетучивается. Он поморщился, вспомнив, как стоял на ящике посреди рыбного рынка и читал проповедь толпе. Он снова покосился на вывеску. Западная 13-я улица. Никакой панамец не назвал бы эту улицу подобным образом. Это было так… банально. Словно с чистого листа. Вне всякой связи с историей, с тем, что так долго представляла собой эта улица, которая, да, да, была бедной и воняла до самого неба, но такой уж она была. Что правда, то правда. И на углу этой улицы у Хоакина вырвался мучительный стон – нечто среднее между стоном и ревом. Затем он сделал глубокий вдох и повернул за угол.

В конце концов Хоакин добрался до Президентского дворца, красивого особняка с видом на залив. Особняк патрулировали силы безопасности, не позволившие Хоакину войти, поэтому лучшее, что он смог сделать, – это отдать письмо охраннику, который сказал, что передаст его кому следует, хотя Хоакину верилось в это с трудом.

| | | | | |

Вернувшись вечером в гатунский дом, Хоакин увидел Валентину на четвереньках на земляном полу, склонившуюся над раскрытой газетой.

– Что ты делаешь? – спросил Хоакин.

Она не пошевелилась. Вскинутая пятая точка вызвала у него дрожь вожделения.

– Читаю газету, – сказала Валентина.

– Но почему на полу, любимая?

– Потому что стол занят.

Стол и вправду был занят блюдами, столовыми приборами и мисками, которые, как предположил Хоакин, оставила Рената, хотя самой ее нигде видно не было.

– А где твоя сестра? – спросил Хоакин.

– У нее дело в городе.

– О, – ухмыльнулся Хоакин. До сих пор день складывался не лучшим образом, но теперь, раз они остались наедине…

Но не успел он развить свою мысль, как Валентина сказала:

– Ты доставил письмо?

– Доставить – доставил, – сказал он медленно.

– Как это понимать?

– Я отнес письмо в Президентский дворец, но меня туда не пустили.

Тут наконец Валентина села на корточки и подняла на него взгляд.

– Окей. И?

– И я отдал письмо охраннику, который обещал передать его.

– Обещал?

– Сказал.

– А кому?

– Президенту, надо думать.

Валентина вздохнула. Хоакин знал, что она надеялась услышать от него что-нибудь более обнадеживающее. Он и сам надеялся на то же.

– Наверно, нам надо придумать что-нибудь еще, – сказала Валентина.

Хоакин посмотрел на свою несчастную жену, сидящую на полу среди разбросанных газет. Он подозревал, что она пыталась выяснить какие-нибудь новые подробности о плотине. Это было досадно, потому что, будь она в другом настроении, он бы с радостью повалялся с ней на полу. Он не возражал против определенных занятий на полу. И тут Хоакина осенила идея. Он вовсе не считал себя провидцем. Во всяком случае, Валентина была дальновидней его. Но сам вид ее, сидящей перед ним, подсказал ему одну мысль.

– Нам надо сесть и сидеть, – сказал он.

– Что?

– Перед домом.

Валентина вытянула губы, давая понять, что не улавливает смысла.

– Чтобы защитить его. Или хотя бы показать, что мы хотим защитить его. – В голосе Хоакина появилась убежденность. Он верил, что нащупал что-то стоящее. – Представь, если все в городке так сделают. Представь, что каждый житель сядет перед своим домом, один за другим, вдоль всей реки. Это будет как стена. Как баррикада! Как демонстрация солидарности, которую нельзя проигнорировать!

Валентина чуть склонила голову. Хоакин понял, что она обдумывает эту идею.

– И мы могли бы скандировать, – сказала она.

– Да, да, именно, мы должны будем скандировать!

– И поднять флаги.

– Флаги очень символичны.

– И наверное, привлечь побольше людей. Из окрестных городков.

– Чем больше, тем лучше.

– Мы с готовностью примем всех, кто верит в наше дело.

– Как будто кто-то в него не верит!

Она обвела рукой разбросанные газеты.

– Может, даже в газете об этом напишут.

– Должны написать.

Валентина шлепнула кулаком о ладонь другой руки.

– Мы не тот народ, с которым можно что-то взять и сделать.

– Нет уж.

– Мы народ, который сам берет и делает!

– Да, – сказал Хоакин с чувством. Ему нравилось, когда жена делалась такой пылкой. – Это можно скандировать!

– Нет, ужасно получилось бы.

– Точно. Мы придумаем что-нибудь еще.

Валентина, его красавица жена, подняла на него взгляд, исполненный стальной решимости.

– Значит, мы знаем, что нам делать. Мы будем сидеть и с места не сдвинемся.