Омар нашел людей из своей бригады на участке южнее того, где они обычно стояли, рядом с огромной кучей красно-розовой глины, которой, насколько он помнил, раньше не было. Шел дождь, и все они – Клемент, Принц, Джозеф и Берисфорд – стояли перед глиной с опущенными кайлами и ждали утреннего гудка. Омар пробрался к ним по грязи.

– Смотрите, кто тут! – сказал Берисфорд, широко улыбаясь при виде Омара.

Принц помахал рукой. Джозеф чинно кивнул в знак приветствия и приподнял шляпу. Клемент, стоявший со скрещенными на груди руками, просто скосил взгляд на Омара, даже не повернув головы.

Берисфорд хлопнул Омара по плечу и сказал:

– Рад видеть тебя, брат. Я бояться, ты покойся в мире.

Омар улыбнулся:

– Я покоился в больнице.

Берисфорд оторопел.

– У меня была малярия.

– Малярия? Даже после весь выпитый хинин?

Клемент сказал:

– Снова за свое?

– Что? Довод в моя польза, что хинин не работать.

Клемент посмотрел на Омара:

– Ответь мне вот что. Тебе что давай в больница, чтобы стать здоровый?

– Хинин, – сказал Омар.

Клемент ухмыльнулся Берисфорду:

– Довод в моя польза.

Берисфорд повернулся так, чтобы его видел только Омар, и театрально закатил глаза. Омар снова улыбнулся. Ему было приятно снова оказаться здесь, вернуться к привычным вещам – к размеренному перестуку вагонеток, к ощущению кайла в руках, даже к перепалкам Берисфорда и Клемента. Пусть он теперь будет копать на новом месте, но в остальном почти все оставалось по-прежнему, и это его как-то успокаивало.

Берисфорд указал на кучу глины.

– Слышал про оползень? – спросил он Омара.

Берисфорд рассказал, что однажды ночью, когда они все спали, часть горного склона отвалилась и рухнула вниз. Завалило два экскаватора и значительную часть карьера.

– Мы тут бейся с землей, – сказал он, качая головой.

– А земля бейся с мы! – вытянул шею Принц.

Когда наконец прозвучал свисток, Омар поднял кайло и вонзил острие в огромную гору глины. Все мужчины, стоявшие в ряд, один за другим поплевали на руки и принялись копать. Это движение было знакомо Омару, и в сочетании с тем, как Берисфорд приветствовал его, он испытал то чувство единения – сколь угодно мнимое, – которое искал, придя сюда.

Днем ранее, после двух недель, проведенных в больнице, Омара выписали, и он проделал весь путь домой пешком. До дома он добрался за полдень и лодки отца у берега не увидел. Омар зашел в дом, снял ботинки, одежду и шляпу, выстирал их и развесил сушиться. Оставшись в нижнем белье, он прошел на кухню, съел несколько крекеров из жестянки, которую отец держал на полке. Затем прошелся по дому, проводя кончиками пальцев по вещам, которых ему не хватало, – квадратному кухонному столу, плошке с солью, ржавому мачете отца, камешкам, выступавшим из глиняных стен. Он был один, но дом не казался ему пустым. Он слышал пение птиц за окном, вдыхал соленый воздух океана. Отец никогда не рассказывал ему о маме, но он знал, что она заботилась о нем в этом доме, кормила его и ходила с ним по этому земляному полу, и Омар иногда представлял, как на земле проступают ее следы, а в воздухе реет ее дыхание. Он чувствовал себя ближе к ней в этом доме, где она жила когда-то. Он вошел в отцовскую спальню и сел на кровать. На подоконнике лежал гребень отца. Омар потянулся и взял его. Он провел пальцем по зубцам и улыбнулся, услышав трель.

Он надеялся, что отец будет ждать его, когда он войдет в дом, но тот, разумеется, был в море. О чем думал отец, пока его не было? Волновался, конечно, или нет? Если только не посчитал, что Омар ушел по своей воле, что он решил не возвращаться. Тогда отец, наверное, расстроился, но он и так уже был расстроен, так что это мало что меняло. Но если отец волновался, то, вернувшись под вечер домой и впервые за несколько недель снова увидев Омара, он должен обрадоваться, разве нет? Омар представил этот момент, когда отец после первого шока даст волю радости и, даже не задумавшись, скажет ему что-нибудь. И придет конец Царству Молчания.

Уже стемнело, когда вернулся отец. Омар сидел за столом, и отец, войдя и увидев его, остановился. Омар, весь день лелеявший мечту, в которой отец, вне себя от радости, увидев сына, заключал его в объятия, спрашивал, где он был, что с ним случилось, говорил: «¡Gracias a Dios!»[30], говорил: «Мой сын вернулся!», говорил что-нибудь, что угодно, хотя бы «Привет», сидел за столом, уставившись на отца, а отец стоял, уставившись на него. В течение одной мучительной минуты все это казалось вполне возможным, но Омар все ждал и ждал и в какой-то момент увидел, как отец сжал челюсти и вздернул подбородок, и на этом все возможности закончились. Отец прошел через комнату, мимо Омара, не сказав ни слова.

| | | | | |

– Надеюсь, ребята, вы готовы поработать сегодня.

Омар оглянулся через плечо и увидел Миллера, шагавшего за ними в черных резиновых сапогах. Вот уж по кому Омар не скучал, так это по Миллеру.

Берисфорд встал навытяжку и прокричал:

– Всегда готовы, сэр!

– Это еще что? – сказал Миллер.

Берисфорд прокашлялся.

– Всегда готовы, сэр, – повторил он уже не так громко.

Миллер приблизился к нему настолько, что мог бы, вытянув руку, коснуться кончиками пальцев груди Берисфорда.

– Умничаешь?

– Нет, сэр.

– Смотри, – сказал Миллер. – Не вздумай.

Омар взглянул в лицо Берисфорду, но оно было непроницаемым, словно камень. Дождевая вода стекала с полей его шляпы. Миллер остановился, глянул искоса на рабочих и прокричал:

– Еще один сырой день, но вы должны выдюжить! Первая помеха, которую надо преодолеть, – это раскопать оползень. А как сделаете это, вам все еще нужно выкопать миллион кубических ярдов.

В прошлом месяце они не достигли поставленной цели, но Миллер поклялся себе, что в этом месяце даже оползень им не помешает. Кровь из носу, но это подразделение окажется на первом месте, и на всеобщее обозрение выйдет блестящая цифра – один миллион кубоярдов. После этого, он был уверен, люди станут видеть в нем нечто большее, чем просто какого-то железнодорожника.

– А если вы для этого не годны, – предупредил он, – я найду тех, кто годен.

– Да, сэр!

Миллер резко глянул на стоявшего перед ним Берисфорда в непременном красном платке на шее.

– Что за удаль в твоем «да, сэр»? Думаешь, я блефую? Кругом тысячи таких, как ты, которые будут рады этой работе.

При этих словах Миллер увидел, как дернулось лицо Берисфорда, и понял, что пронял его. В азартных играх, в которых Миллер знал толк, подобное подергивание называлось палевом.

Миллер ухмыльнулся. Он отступил на несколько шагов и посмотрел на массивную гору камней и глины.

– Копайте что есть мочи, ребята!

| | | | | |

Когда-то, давным-давно, все равно что в прошлой жизни, Миллер был азартным игроком. Обычно ему не хватало денег на выпивку, и тогда его выручали азартные игры. Если он правильно разыгрывал карты или с умом делал ставку, он выигрывал достаточно на стаканчик-другой виски. На целую бутылку – если ему улыбалась фортуна. Но потом виски склоняло его заключить очередное пари – оно усыпляло его разум и рациональное «я», – и если он выигрывал по-крупному, то вознаграждал себя очередной порцией, а если по-крупному проигрывал, то утешал себя тем же способом при условии, что у него оставалась наличность. Так бывало не всегда, и ему это не нравилось. Но в его сознании эти два понятия – виски и пари – были связаны. В конце концов именно пари его и сгубило. Да и не в пари было дело, а в человеке, с которым он его заключил. Вот кого винил Миллер. Одного негра, которого Миллер обнаружил как-то вечером за стойкой бара в салуне Дженсена неподалеку от Бойсе, штат Айдахо. В течение трех недель, что Миллер провел в Бойсе, он каждый вечер заходил туда после работы, чтобы привести себя в порядок и выпустить пар. Иногда ему удавалось уговорить кого-нибудь угостить его выпивкой, но чаще всего Миллеру приходилось сыграть несколько партий в покер, прежде чем у него появлялось достаточно денег на сладенькое. То немногое, что Миллер зарабатывал на железной дороге, он отправлял своей бедной матери в Южную Каролину, единственной женщине, к которой он испытывал хоть какую-то привязанность. У него случались отношения с женщинами, и не так уж редко, но в те времена он обходился без привязанности.

У негра, который в тот вечер сидел за стойкой, рукава рубашки были закатаны до локтей, а обнаженные предплечья лежали на лакированной поверхности стойки, как будто он был здесь своим. В одной руке он держал стакан, а Миллер – нет, и это казалось несправедливым.

Миллер подошел к бармену и спросил:

– Почему вы его обслуживаете?

– Он пришел сюда, – ответил бармен.

– Вы обслуживаете всех, кто к вам придет?

– Обслуживаем, если они при деньгах.

– И он при деньгах? – спросил Миллер едко.

– При деньгах.

Бармен был долговязым и носил галстук-бабочку, на который Миллер сперва не обратил внимания, но теперь решил, что это как-то подозрительно. Какой бармен станет носить галстук-бабочку в эти дни?

– Что ж, спроси, откуда они у него.

– С какой стати?

– С ихним братом надо глаз да глаз. Украл, небось, а то и вовсе без денег.

– Ты украл? – спросил бармен.

– Не украл, – ответил негр. Голос у него был низкий.

– Видишь? – сказал бармен.

– И ты ему веришь? – спросил Миллер.

– Не вижу причин не верить.

Миллер глянул на негра, сутуло сидевшего над своей выпивкой. При виде виски Миллер облизнулся. Это казалось неправильным.

– Сколько денег у тебя? – спросил Миллер.

– Прошу прощения?

– Сколько денег у тебя?

Негр смотрел исподлобья. Если он уже набрался, значит, порядочно потратил, а стало быть, у него наверняка есть еще. Как он деньги раздобыл, Миллер не знал, но все его мысли теперь были о том, как бы ему заполучить их.

– Сколько есть, столько есть, – ответил негр наконец.

– Десять долларов? Пятнадцать? Двадцать? Двадцать пять?

Негр бесстрастно глотнул еще виски.

– Черт возьми. Пятьдесят? У тебя на руках пятьдесят долларов?

Миллер покачал головой. Как такое может быть? Мир, наверное, перевернулся с ног на голову, если у этого негра на руках пятьдесят долларов, а у него на данный момент ни шиша.

– Тогда вот что, – сказал Миллер. – Предлагаю пари. Пари на твои пятьдесят долларов, что ты не простоишь пять секунд подряд вон на тех перилах.

Миллер указал на перила, опоясывавшие галерею салуна вдоль второго этажа вроде этакого балкона.

Негр закинул голову и улыбнулся.

– Ты дашь мне пятьдесят, если я простою на тех перилах?

– Целых пять секунд, не меньше. А если не сможешь, отдашь мне свои пятьдесят.

– У тебя есть пятьдесят?

– Конечно есть.

Негр поводил челюстью, как бы размышляя, затем встал и поднялся по лестнице на второй этаж – чуть более устойчиво, чем рассчитывал Миллер. Когда он поднялся на галерею, почти все в салуне подняли на него глаза. Он забрался на перила сперва одной ногой, затем двумя. Отпустил руки и распрямился, возвышаясь над всеми, как король. Миллер задержал дыхание, а бармен начал считать вслух:

– Раз, два.

И все стали повторять за ним.

– Три.

Негр покачнулся. Миллер стиснул зубы.

– Четыре.

И тут бедолага сверзился. Люди ахнули. Миллер перевел дыхание и ухмыльнулся. Пятьдесят долларов – его. Ему хватит почти на год выпивки. Но раздавшийся затем треск, казалось, взбежал вверх по стенам и порвал воздух. Люди сгрудились вокруг упавшего, и Миллер попытался протиснуться между ними. Кто-то вскрикнул.

– Он башку раскроил!

Ухмылка сползла с лица Миллера.

– Кровища так и хлещет!

Люди стали кричать, чтобы вызвали врача, подали тряпок и расступились. Миллер огляделся. Бармен произнес:

– Теперь ты влип конкретно. – Он указал на Миллера и прокричал: – Это была его затея!

К Миллеру повернулось достаточно человек, чтобы он попятился. Заметив, как сквозь толпу к нему проталкиваются двое, Миллер дал деру. Чем хорошо быть трезвым – и больше, пожалуй, ничем, – когда все кругом пьяны, так это тем, что у тебя варит котелок и ты можешь бежать. Миллер никогда еще не бегал так быстро и долго-долго-долго.

Он никому об этом не рассказывал, хотя воспоминание о случившемся нет-нет да и накатывало на него. Оно одолевало его во снах, и сам их характер говорил о том, что его мучит нечистая совесть, но в свете дня он повторял себе, что ему не в чем себя винить, что если кто-то настолько туп, чтобы залезть на перила второго этажа, напившись как сапожник, то и поделом ему. Что там было дальше, Миллера не касалось.

| | | | | |

Помахав кайлом час, Омар совсем выдохся. С утра он чувствовал себя сильным, но малярия что-то забрала у него, и еще до полудня он сбавил темп. Оставалось только надеяться, что Миллер не заметит.

Принц насвистывал песню, знакомую остальным, – «Натти, о, Натти подалась в Колон», – и они стали петь за работой. Берисфорд уговаривал запеть и Омара, но тот покачал головой и сказал, что он лучше послушает.

– Ну же, давай, – не отставал Берисфорд.

Омар слышал эту песню десяток раз и знал почти наизусть и, чтобы порадовать Берисфорда, открыл рот и начал подпевать. Берисфорд возликовал, отчего Омар покраснел и рассмеялся. Клемент нахмурился и посоветовал им не высовываться и работать, если они себе не враги.

В Выемке стоял всегдашний шум – нестихающий и пронзительный, – так что когда раздался свисток поезда, рабочие едва обратили на это внимание. Только когда Миллер рявкнул на них, чтобы они прекратили работу, они огляделись в недоумении. Судя по выражению их лиц, остальные мужчины были не в меньшем замешательстве, чем Омар.

– Придержите ваши кайла! Встаньте ровно! – орал Миллер, веля им отойти подальше. – И улыбайтесь, чтобы он видел, как вы чертовски рады.

Свисток поезда прозвучал снова, и Омар с остальными отступили на несколько шагов. Когда все встали плечом к плечу, Берисфорд развязал платок и вытер лицо. Что бы там ни случилось, Омар был рад возможности передохнуть. Некоторые то и дело вытягивали шеи в сторону рельсов, но по размеренному пыхтению Омар понял, что приближающийся поезд не спешит. Вскоре он увидел, что это вовсе не поезд, а черный автомобиль, задрапированный полотнищем, на котором были те же звезды и полосы, что и на флаге Соединенных Штатов.

– Знать, полковника? – спросил Берисфорд.

Омар сказал:

– Нет, у полковника автомобиль желтый.

Джозеф сказал:

– Сдается мне, это Освальд.

– Нам надо что-то сделать? – уточнил Берисфорд.

– Навроде чего? – спросил Принц.

– Помахать там?

– Стой спокойно, – проворчал Клемент.

Все вместе, стоя по стойке смирно, они смотрели, как мимо медленно проезжает автомобиль, выпуская густой серый дым. Омар увидел в окне мужчину, осматривавшего карьер, увидел его белую шляпу, сверкавшие очки и хмурое, безрадостное выражение лица. Он слышал фамилию Освальд, но никогда еще его не встречал. Омар стоял в грязи с кайлом в руке, и его охватило странное чувство. В разгар работы все прекратили заниматься делом и посторонились. Всего-навсего. Они посторонились. Сюда, в эту страну, где Омар жил с самого рождения, приехал некто, и Омар посторонился.

| | | | | |

Услышав свисток на ланч, все рабочие выбрались из Выемки и направились к кухням с соломенной крышей, где за двадцать семь центов в день, вычитаемых из их зарплаты, они получали еду. На кухнях не было ни столов, ни стульев, поэтому все ели под открытым небом, на земле, иногда прислоняясь к деревьям, укрывавшим их и от солнца, и от дождя.

– Рис и бобы, – сказал Берисфорд, кивая на свою тарелку, когда Омар вышел из кухни и сел рядом с ним. – Все время рис и бобы. Как они думай, может человек съесть столько рис и бобы?

Берисфорд сидел, скрестив ноги, под большим баньяном. Он снял шляпу и положил ее рядом с собой на сырую землю.

Принц, также сидевший рядом, перестал наворачивать еду и проговорил:

– Осторожно. Тебя арестуют, если услышат, что ты жалуйся так громко.

– Арестуют меня?

Принц кивнул:

– Тут полно правил. Правило против где нельзя стоять, правило против сколько кто стоять. Скоро запретят стоять вообще!

Он рассмеялся.

Омар попробовал еду. Она была пресной, а рис еще и слишком твердым, но хотя бы теплым.

Климент тоже был с ними, он лежал на спине, прикрыв глаза рукой. Джозеф обычно ел в другом месте и отправлялся на полуденную церковную службу.

Берисфорд с несчастным видом гонял бобы по тарелке.

– В исправительный дом хотя бы лучше кормят?

– Знаешь, что едят янки в энтих отелях? – спросил Принц.

– Что?

– Сливовый пудинг, томатный суп, а еще картофельное пюре.

Берисфорд ухватился за живот и издал стон зависти.

– Испанцы и прочие получай вино. Жрут что твои короли!

– А мы тут жрем как нищие! – сказал Берисфорд.

Клемент подал голос с земли:

– Скажи спасибо, что жрем вообще.

Омар склонился над тарелкой, отгоняя назойливых мух. Обед был единственной пищей за день, которую он принимал с товарищами, и хотя он сидел с ними как равный, но почти не участвовал в разговоре. Однако был признателен им за болтовню, особенно с тех пор, как дома ел в тишине.

Омар слушал, как Берисфорд и Принц рассказывали о лагерях, где они жили, о том, как там провисали койки и была всего одна длинная полка, на которой все хранили свои вещи, о том, что люди там, по словам Принца, были битком набиты, как селедка в бочке. Но хуже всего, по словам Берисфорда, было то, что каждый вечер ровно в девять приходил караульщик, который проверял, чтобы все спали, как будто они дети.

Берисфорд повернулся к Омару:

– Ты живешь в лагере?

– Нет, – сказал Омар.

Принц с Берисфордом уставились на него, словно ожидая подробностей.

Принц усмехнулся:

– Как будто язык проглотил.

Омар почувствовал, что у него горят щеки.

Берисфорд спросил его по-доброму, где он живет.

– С отцом. За городом.

– За Панамой?

– Да.

– И ты каждый день сюда ходишь?

– Да.

– Чего ради?

Не успел Омар ответить, как Принц сказал:

– Ради того же, что и все вы! Ради денег, конечно.

Берисфорд сказал им, что, когда у него будет достаточно денег, он вернется на Барбадос, купит дом и женится.

– У тебя есть зазноба? – спросил Принц.

Берисфорд кивнул:

– Звать Наоми, и я вижу ее как живую.

– То есть она не всамделишная? – спросил Клемент. Он все так же лежал, закрывая рукой глаза, но Омар заметил его ухмылку.

– Конечно всамделишная. Вот.

Берисфорд вытащил из-за пояса черно-белую фотографию, которую всегда носил с собой, чтобы в любое время мог достать ее и увидеть Наоми, смотрящую на него. Они были знакомы с юности. Они часто ходили вместе собирать крыжовник, и Наоми всегда снимала зубами кожицу с ягод и жевала ее отдельно от мякоти. Берисфорду нравилось смотреть, как она это делает, как аккуратно свежует ягоды, и, когда он однажды спросил ее, почему она просто не съест крыжовник целиком, она ответила, что на какие-то вещи стоит потратить время. Так оно и было. Прошло много времени, не один год, пока они были просто друзьями, прежде чем Берисфорд набрался смелости признаться ей в своих чувствах, и Наоми, к его удивлению, застенчиво улыбнулась и призналась, что чувствует то же самое.

Они сидели вдвоем на природе, и Берисфорд сказал:

– Я бы тебя поцеловал, если можно.

Наоми мягко проговорила, что можно. Когда же они разомкнули губы, Берисфорд, не открывая глаз, произнес:

– Я бы вечно целовал тебя.

Наоми ответила ему с улыбкой, которую он услышал с закрытыми глазами:

– Это можно.

Им обоим было по двадцать лет, бери и женись, но Берисфорд сначала хотел заработать денег, чтобы обеспечить им безбедную жизнь. Наоми подняла шум из-за его отъезда, умоляла его остаться, но он пообещал, что, когда вернется из Панамы, они снова будут вместе и заживут как люди.

Берисфорд развернул фотографию и протянул ее Принцу, издавшему одобрительный возглас, прежде чем передать ее Омару, который сказал:

– Очень хорошенькая.

На что Клемент, не вставая с земли, добавил:

– Подумаешь, хорошенькая. Вот моя девушка прекрасная. Прекрасная как божий день.

– Да? – спросил Берисфорд. – А ночью что бывает?

Он скорчил страшную рожу, высунув язык и раздув ноздри.

Принц залился смехом как помешанный, так что Клемент не выдержал и сел. Берисфорд скорчил рожу еще страшней, и Принц сложился пополам. Омар пытался сдерживать смех, но безуспешно.

Клемент подождал, пока все трое отсмеются, а затем спокойно сказал:

– Ночью-то? Ох уж я скажу вам. – Клемент подмигнул им. – Ночью это бестия.

Принц издал волчий вой, и Клемент, довольный собой, снова лег на землю.