День за днем Франсиско одевался, выходил из дома и осматривал землю в поисках следов на грязи, но напрасно. В доме на подоконнике стояла плошка с солью, оставленная с вечера. Стулья за столом не были сдвинуты ни на дюйм. Яичница оставалась нетронутой. Франсиско в ступоре спускался к берегу, отвязывал лодку и забирался в нее. Гребя в резком утреннем свете, он оглядывался на берег, на дом, на видимую часть дороги, но сын так и не появлялся.
Первое время Франсиско плыл к берегу по вечерам с проблесками надежды. Может, он войдет в дом, а Омар уже там. Может, он будет сидеть за столом, потирая глаза. Может, будет стоять у корыта и приводить себя в порядок. Может, Франсиско не придется доживать свою жизнь в одиночестве, потеряв единственных двух человек, которых он любил. Но каждый раз, как Франсиско с надеждой входил в дом, Омара там не было. И после нескольких дней такого разочарования Франсиско стал возвращаться на берег с чувством, близким к ужасу. Его тошнило от мысли, что сейчас он войдет в дом и опять – уже в который раз – не увидит сына. Если мальчик пропал, то что же с ним случилось? Правда ли он, как Франсиско думал с самого начала, нашел новое жилье, подальше от отца? Неужели шесть месяцев молчания между ними окончательно оттолкнули его? Или же – Франсиско гнал от себя эту мысль – случилось что-то гораздо худшее? От этого его и тошнило, так что в те дни Франсиско не раз перегибался через борт лодки, и его рвало. Он подумывал о том, чтобы пойти искать сына, но это тоже вызывало удушающее чувство страха. Ведь, если он станет искать, как знать, что он найдет? Нет уж. Франсиско рассудил, что легче жить в мире иллюзий, которые, в конце концов, не так уж сильно отличаются от надежды, чем встретиться лицом к лицу с правдой.
После того как Эсме пропала, Франсиско несколько лет не рыбачил. У него не было выбора. Он не мог целый день сидеть в лодке с ребенком и не мог оставлять его дома. Поэтому Франсиско купил козу с кривыми ногами и стал доить ее, а потом наливал молоко в марлю с вареным рисом и давал сосать Омару. Кроме того, он делал ему пюре из подорожника и папайи, отваривал имбирь и зелень. Когда коза умерла, он разделал ее и съел. Пока Омар спал, Франсиско делал лодки наподобие своей и, привязав Омара к груди, тащил их в город и продавал. Тем они и пробавлялись.
Но как только Омар достаточно подрос, чтобы оставаться дома одному, Франсиско снова стал рыбачить. На воде он понял, что стал ближе к Эсме. Он опирался на колени в лодке и заглядывал за борт. Проводил рукой по воде, и она сверкала на солнце. Если Эсме была волшебницей – а он верил в это, – то она могла вернуться. Он шептал ее имя (вдруг она его слышит?) и иногда нырял в воду. Под водой он видел ненамного больше, чем с лодки, но продолжал нырять снова и снова в течение многих лет – не только от горя и отчаяния, но и потому, что иногда, погружаясь под воду, он отчетливо слышал – вот же чудо – аромат фиалок.
В 1899 году, через девять лет после того, как Эсме превратилась из самого волшебного создания, когда-либо ходившего по земле, в самое трагичное создание, когда-либо уходившее в море, разразилась война. В то время Панама была самым западным департаментом Республики Колумбии, и, хотя война началась как сражение между либералами и консерваторами в департаменте Сантандер, расположенном дальше к востоку, довольно скоро она распространилась, как разлитые чернила, по всей стране. Франсиско помнил, как слышал оглушительный грохот канонерок, стоявших в Панамском заливе. На улицах города он видел детей, одетых в военную форму настолько большего размера, что даже с туго затянутыми ремнями они напоминали смятые мешки, – детей, которых отправляли на войну. Когда Викториано Лоренцо, лидер либералов, доблестно сражавшийся за права своего народа, был казнен на площади Чирики расстрельной командой из двенадцати солдат, людей охватило смятение. И все же привычная жизнь так или иначе продолжалась. Франсиско ловил рыбу и ходил на рынок, где люди обсуждали все события войны: в один день либералы одерживали победу при Ла-Негра-Вьехе, в другой день консерваторы убивали двести человек, то тут, то там, око за око, пока уже не стало непонятно, кто именно берет верх. Хоакин, стоя за прилавком, с жадностью просматривал газеты, а вокруг собирались люди, в том числе и Франсиско, которым он рассказывал, что вычитал. О сожженных горных деревнях, о блокаде реки, о перестрелке на мосту. Война бушевала три года. И вот однажды, в ноябре 1902 года, прибыл военный корабль из Соединенных Штатов, корабль со странным названием «Висконсин», которое никто не мог выговорить. По словам одних, он был большим, как Ноев ковчег, другие считали, что он только выглядел таким большим, потому что Панама была такой маленькой. Франсиско считал, что и те и другие говорят одно и то же, только упускают главное: Соединенные Штаты вмешивались в дела Панамы. Но на этом корабле был заключен мирный договор, и самая кровопролитная война на памяти Франсиско подошла к концу.
После мучений войны все в стране были измотаны и взвинчены. Вместо того чтобы обсуждать сражения и то, какое оружие перевозили в ящиках из-под роялей, какие мосты получили повреждения и сколько тысяч человек погибло, все, кого Франсиско видел на рыбном рынке, начали громко обсуждать идею una separación[26] от Колумбии. Поначалу об этом говорили украдкой. Франсиско почувствовал, что даже само это слово было каким-то лживым. Отделение. Как будто все это могло пройти гладко. Но со временем такие разговоры становились все более эмоциональными. Всю свою жизнь он слышал, как панамцы мечтали о том, чтобы стать отдельной страной. За восемьдесят с лишним лет, прошедших после провозглашения независимости от Испании, панамцы не раз пытались выйти из состава Колумбии, надеясь, что смогут отстаивать свои интересы без оглядки на прихоти и требования Боготы[27].
Разница между прежними разговорами о La Separación и теперешними заключалась в том, что сейчас на стороне панамцев был кое-кто, с кем приходилось считаться, – Соединенные Штаты Америки. Соединенные Штаты, как Хоакин объяснял всем, кто его слушал, хотят построить канал. Некоторые торговцы на рынке, помнившие, что двадцатью годами ранее французы заявляли то же самое, смеялись над этим. Французы надрывались девять лет, а потом уплыли восвояси, добившись весьма скромных результатов. Да ведь люди со времен Христофора Колумба хотят проложить канал через перешеек, и до сих пор никому еще этого не удалось. Что такого есть у североамериканцев, что позволяет им рассчитывать на успех?
– Борзость, – говорил Хоакин, и Франсиско, достаточно хорошо знавший друга, слышал в этом слове похвалу.
Хоакин резюмировал прочитанное. Соединенные Штаты пытались договориться с правительством Боготы о заключении договора, по которому они предлагали выплатить десять миллионов долларов плюс выплачивать по двести пятьдесят долларов ежегодно в течение ста лет, если Богота предоставит им права и суверенитет над территорией шириной в шесть миль вдоль всего канала. Хоакин продекламировал условия не без мелодраматизма.
– А знаете, что ответило правительство на это предложение? – спросил он. – Оно ответило «нет»!
Франсиско вежливо слушал. Хоакин разделял мнение многих панамцев, которые верили, что крошечная полоска земли, где они живут, была избрана Господом Богом для великой цели и что канал через перешеек наконец принесет Панаме процветание, которого она заслуживает. В их понимании то, что Богота отказывала им в их богоданной судьбе, а вместе с тем и в будущем богатстве, было святотатством. В понимании Франсиско пусть бы лучше их оставили в покое.
Панамцы, выступавшие за отделение, стали после этого активней заявлять о своих взглядах. Каждый раз, как Франсиско приходил на рынок, Хоакин рассказывал о беспорядках и мятежах. Франсиско замечал в гавани новые корабли – сперва один с колумбийским флагом, а затем другой, с флагом Соединенных Штатов, как бы в пику первому, – и это наводило на мысль, что затевается что-то серьезное.
– Соединенные Штаты не примут такой ответ, как «нет», – не унимался Хоакин. – С их помощью мы наконец получим наш канал.
Только позже Хоакин и Франсиско поняли, что сделали Соединенные Штаты. Они не просто выступили против правительства в Боготе – они негласно предложили военную поддержку панамским сепаратистам. Ведь в случае отделения Соединенные Штаты смогут попытаться заново договориться о заключении договора о канале, только на этот раз со страной, которая сама того хотела. Однажды в ноябре 1903 года люди услышали, что двух колумбийских генералов посадили в тюрьму, и увидели, как из гавани отплыл колумбийский корабль, после чего прошел слух о рождении Республики Панама.
В какой-то день Хоакин встал на ящик на рыбном рынке и помахал газетой. Временная хунта опубликовала обращение под названием «Манифест Панамской Независимости».
– Слушайте сюда! – сказал Хоакин, и все обратились к нему. – Тут говорится: «Трансцендентный акт, совершенный в спонтанном порыве жителями Панамского перешейка, является неизбежным следствием ситуации, с каждым днем принимающей все более серьезный оборот. Панамский перешеек управлялся Республикой Колумбией с той же узколобостью, какой в прежние времена отличались европейские государства в отношениях со своими колониями, – население и территория перешейка служили ей источником финансовых ресурсов, и не более того».
Франсиско смотрел, как люди кивают на это.
Через несколько минут Хоакин дошел до следующей части:
– «Народ перешейка ввиду этих печально известных событий решил восстановить свой суверенитет и вступить на путь свободных и независимых наций, чтобы самому решать свою судьбу, обеспечивать стабильное будущее и выполнять обязательства, возложенные на него самим расположением его территории и ее огромными богатствами».
Все зааплодировали.
– ¡Viva el Istmo Libre![28]
Франсиско смотрел на них как на дураков. Люди ходили с горящими глазами и повторяли эти слова: «Мы вступили на путь свободных и независимых наций! У нас своя судьба!» Эти слова их опьяняли. Но Франсиско считал, что понимает то, чего они не понимают. Быть независимым и выполнять обязательства – это две разные вещи. Панама, отделившись от Колумбии, просто сменила курс и подстроилась под Соединенные Штаты.
В последующие годы причин для недовольства у Франсиско было хоть отбавляй. Ему не нравилось, что американские иммигранты, хлынувшие в Панаму, приносили с собой свою странную музыку и еду. Не нравилось, что мало кто из них пытался выучить испанский и что новые власти ввели налоги на товары, ввозимые в зону канала, даже на товары из других частей Панамы. Никто о таком отродясь не слыхал. Налог на товары, ввозимые из Панамы в Панаму – это что-то несусветное. Ему не нравилось, что повсюду внезапно развесили флаги Соединенных Штатов, реявшие на морском ветру, не нравилось, что улицы вымостили булыжником, как будто в том была какая-то нужда, что названия многих улиц и площадей, знакомые ему с детства, изменились и что везде, куда ни плюнь, возникали новые магазины, новые отели, новые рестораны, ни один из которых не был Франсиско по карману. Мир, каким он его знал, стремительно разрушался.
Но окончательно все это опротивело ему после случая с бочкой.
Дом Франсиско был крайним на дороге, ведшей к берегу, и никто посторонний не ходил к ним с Омаром, поэтому он очень встревожился, когда однажды поутру, года через полтора после заключения договора, проснулся от сильного шума, который принял сперва за нашествие саранчи, иногда наводнявшей прибрежные территории, стрекоча о свои сухие панцири и вереща безумным хором. Он сел в постели. Солнце еще не взошло, но уже притаилось где-то за горизонтом, давая слабую видимость.
Франсиско в замешательстве огляделся, пытаясь вспомнить, когда в последний раз прилетала саранча. Обычно их нашествия случались со строгой периодичностью – раз в три года, раз в семь лет, – и, хотя Франсиско не помнил, сколько лет прошло с последнего раза, он был уверен, что сейчас не их год. Он встал с постели и заглянул в комнату Омара, но сын спал. Замешательство Франсиско возросло. Как мог Омар спать в таком шуме? Или это шумело у него в голове? Франсиско пошерудил пальцами в ушах, вычищая серу, но шум только усилился.
Боясь того, что он мог обнаружить, Франсиско прокрался по дому и очень медленно открыл входную дверь. То, что он увидел на дороге, за кустами алоэ во дворе, улитками и лягушками, копошащимися в грязи, было не стаей саранчи, а толпой людей. Он едва различал их в утреннем полумраке. Но это, без сомнения, были мужчины, четверо или пятеро, шедшие и свистевшие, неся что-то – Франсиско не понял, что именно, – словно на параде. Франсиско смотрел, как они прошли маршем по дороге и остановились перед его домом. И снова ему подумалось: «Неужели это все у меня в голове? Неужели это только сон?»
Один из мужчин отделился от остальных и сказал на ломаном испанском:
– Привет! Мы – бригада фумигаторов.
Когда он подошел к нему через двор, Франсиско, выглядывавший из-за двери в одних трусах, увидел, что это белый. А в руках он держал алюминиевый бидон из-под масла.
Франсиско не знал, что значит «бригада фумигаторов», и подумал, что это, вероятно, какая-то военная операция.
– Опять война началась? – спросил он.
Человек на это рассмеялся.
– Да. Можно и так сказать. Война с комарами.
Вот уж чего Франсиско не ожидал услышать. После этих слов несмотря на то, что он один из всех стоял в трусах, Франсиско почувствовал жалость к человеку с бидоном, поскольку тот либо совсем не умел шутить, либо был настолько слабоумен, что считал войну с комарами стоящим делом, как будто кто-то мог победить комаров. Франсиско, всего несколько минут назад напуганный и сбитый с толку, неожиданно почувствовал, что баланс сил переменился, и посмотрел на несчастного помешанного сверху вниз.
Он вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь. Улыбнувшись, просто чтобы подыграть несчастному, он спросил:
– Чем я могу помочь?
Тот не ответил, но кивнул и свистнул остальным членам бригады, все еще стоявшим на дороге. Остальные были смуглыми, хотя, похоже, не панамцами, и они немедленно устремились к дому, быстро и проворно окружая его с разных сторон и переговариваясь по-английски, а Франсиско наблюдал за ними сначала с удивлением, а затем и с тревогой, когда один из них прислонил лестницу к крыше дома, другой нарвал газету на длинные полосы и начал приклеивать их к окнам, а третий что-то налил в алюминиевый бидон.
– Что это вы делаете? – прокричал Франсиско человеку, забравшемуся на крышу. – Там нет комаров!
Зрелище всех этих людей, обрушившихся в своей бессмысленной суете на его домик, было до того странным, что часть его разума все еще цеплялась за мысль, что это какой-то нелепый сон.
Но когда человек, первым обратившийся к Франсиско, поджег жидкость в бидоне и сказал, что ему нужно внести его в дом, Франсиско бросился к двери и раскинул руки, не давая прохода.
– Не знаю, чем вы тут занимаетесь, но спалить мой дом я вам не дам.
– Огонь не вырвется наружу, – объяснил человек. – Нам нужен только дым. Чтобы передушить там всех комаров.
Франсиско счел это полной ахинеей, как и все их действия. К тому же в доме был Омар. Даже если он уже не спал.
– В дом я вас не пущу, – сказал Франсиско.
Человек нахмурился. Над горизонтом показалось солнце, и Франсиско стал яснее различать происходящее. Человек держал в руке чадящий бидон из-под масла.
– Тогда вас оштрафуют, – предупредил он по-испански.
– Оштрафуют? За что это? За то, что не дал вам поджечь мой дом? Кто вас сюда прислал?
– Америка.
Франсиско встал в стойку.
– Вы про Северную Америку?
– Я про Америку.
– Но это тоже Америка. Мы американцы.
– Кто это мы?
– Все местные.
Человек ткнул себя в грудь и медленно, с расстановкой проговорил по-испански:
– Я – американец. Они – вест-индийцы. Вы – панамец.
Франсиско в запальчивости ткнул пальцем в грудь себя и так же медленно проговорил:
– Я родился здесь, в этих Америках. Посему я – американец.
Человек вскинул брови.
– Мы, – сказал Франсиско, – были американцами задолго до вас.
Наступила пауза. А затем человек под пристальным взглядом Франсиско просто пожал плечами.
– Еще год назад вы были колумбийцем. А теперь, пожалуйста, отойдите.
Но Франсиско не сдвинулся с места.
– Говорите, это Соединенные Штаты прислали вас сюда? Спалить мой дом?
– Избавиться от комаров.
– Но это невозможно.
– Мы попытаемся. А теперь, если вы посторонитесь…
Франсиско твердо стоял перед дверью точно живая буква Х, несмотря на то что был в одних трусах.
Человек смерил его суровым взглядом.
– У меня есть приказы. А если вы не подчинитесь, вас оштрафуют или посадят.
Франсиско понял, что произошла еще одна перемена, и теперь люди, находившиеся у него во дворе и ползавшие по всему дому, считали дураком его, это он стал объектом их жалости, поскольку возомнил о себе, что может противостоять мощи Соединенных Штатов и не быть раздавленным, как вредное насекомое. И возможно, так оно и было.
– Нет, – сказал Франсиско.
Человек посмотрел на него с удивлением.
– Вы поняли, что я сказал?
– Я вас не пущу.
– Как вас зовут?
Но Франсиско все так же стоял, раскинув руки и расставив ноги, и молчал.
И, наконец, издав глубокий вздох досады, человек отошел во двор, поставил бидон с огнем на землю и залил его водой. Остальным он велел по-английски спуститься с крыши. Взвалив лестницу на плечи, они двинулись обратно к дороге. Напоследок белый человек подошел к бочке с дождевой водой, стоявшей рядом с домом, слишком тяжелой, чтобы ее можно было поднять. Человек повалил бочку, и Франсиско с ужасом увидел, как вода, которую он собирал месяцами, хлынула на землю, превращаясь в грязь.
– Никаких открытых емкостей, – вот и все, что сказал человек.
После этого бригада покинула его двор, а Франсиско стоял и смотрел им вслед. Они направились обратно по дороге, в сторону дома доньи Руис, где, возможно, попытаются проделать то же самое. Кто их знает? Все, что Франсиско знал, – это то, что не пустит их в свой дом и, если они вернутся, он снова даст им отпор.
Как бы то ни было, они не вернулись, потому что границы для проведения фумигации были пересмотрены и дом Франсиско оказался за их пределами. Основной упор власти сделали на городе. Но Франсиско этого не знал. Увидев, что никто не вернулся, он расценил это как свой личный успех. Он прогнал их. Он сорвал с окон газетные полоски и скомкал их, а клей счистил, и единственное, что осталось у него от этой встречи, – это едкое чувство неприязни к назойливым янки, которые вторглись в Панаму, как саранча.
Это же едкое чувство захлестнуло Франсиско много месяцев спустя, когда Омар сказал ему, что получил работу на канале. От одной мысли об этом Франсиско взбеленился и потребовал, чтобы Омар перестал говорить то, чего он не хотел слышать.
К сожалению, это подействовало. Он даже не ожидал такого эффекта. Омар не только перестал говорить то, чего Франсиско не хотел слышать, но и вообще перестал говорить, и Франсиско, охваченный гневом и досадой, решил, что тоже будет молчать целый день. Целый день он ходил мимо Омара, не глядя на него, совершенно игнорируя.
На этом ему следовало остановиться, донеся до сына свою точку зрения, но, когда Франсиско проснулся на следующий день, в нем все еще кипело возмущение, и он продолжил молчать. Возможно, два дня молчания образумят мальчика, заставят признать свою неправоту. На третий день, увидев, что его молчаливый протест не принес результата, Франсиско испытал безмерное разочарование. Временами он чувствовал, что Омар смотрит на него, но мальчик не заговаривал с ним, не признавал вины, не просил прощения, вообще ничего не говорил, и Франсиско понял, что они оба влипли. Они, словно два петуха, которые ходят кругами, щелкая клювами, охваченные духом соперничества, не хотели давать спуску друг другу. Франсиско решил, что первым не уступит. Упрямство, порожденное чувством своей правоты, быстро переросло в упрямство, подкрепленное гордостью.
Так прошло без малого шесть месяцев, в течение которых Франсиско не сказал сыну ни слова.
Не раз он просыпался с твердым намерением нарушить молчание. Иногда ему хотелось сказать: «Я сожалею. Давай прекратим это», и они могли бы жить дальше. В другие дни он думал, что лучше притвориться, как будто ничего такого не было, сказать что-нибудь банальное: «Бананы желтые» – и посмотреть, как отреагирует Омар. Они могли бы устроить диспут о том, что иногда бананы зеленые, иногда коричневые; неважно, о чем бы они говорили, главное, они бы говорили. А иногда Франсиско думал, что лучше просто сказать какое-нибудь слово, совершенно любое – «бабочка», «окно», «ложка», – и оно одно разобьет стену молчания, воздвигнутую между ними. Но всякий раз, как Франсиско открывал рот, он не мог вымолвить ни слова. В нем все еще кипело возмущение, но дело было даже не в этом. Язык его просто не слушался, и он вполне бы мог решить, что заболел, да только когда он ходил на рыбный рынок, то разговаривал с кем угодно, и его голос звучал, как всегда, громко и четко. С одним Омаром его одолевала немота. Пока его сын не бросит работу на чужаков, решивших подчинить себе морскую воду, Франсиско будет нем как рыба.
Одно дело – не разговаривать с кем-то. Но совсем другое – не разговаривать ни с кем. Все то время, пока Омар не приходил домой, Франсиско некого было игнорировать. В какой-то момент он начал чувствовать, что погибает. Он вставал посреди дома и кричал: «¡Hola!»[29], лишь бы услышать свой голос, почти полгода не звучавший в этих стенах. Он кричал: «Дождь топит лягушек!» Кричал: «Не понимаю я этой жизни!» А потом стоял, слушая эхо, и чувствовал себя еще хуже.
Когда Франсиско ходил на рынок, он общался с Хоакином, но это общение всегда больше сводилось к выслушиванию. Хоакин любил поговорить обо всем, что приходило ему на ум, – о погоде, о жене. Однажды Франсиско подошел к прилавку Хоакина со своим уловом, и Хоакин завел речь о панамах:
– Скажи мне, друг мой, что это за шляпы такие, панамы?
Франсиско ответил, что не знает.
– Ты видел соломенные шляпы, какие носят так называемые важные люди?
– Нет.
Хоакин слегка опешил и глянул на Франсиско с раздражением.
– Ты что, никуда не ходишь?
– Я сюда хожу.
– Да, сюда, прекрасно. Но, кроме этого, там есть еще целый мир. – Хоакин повел рукой в сторону города, да и всей страны, простиравшейся за гаванью.
Франсиско пожал плечами.
– Что ж, если бы ты куда-нибудь пошел, ты бы их увидел. Они стали неотъемлемой частью облика мужчин определенного положения. Светлые такие изящные шляпы с черной лентой.
– Ты про эквадорские шляпы?
Хоакин хлопнул в ладоши.
– Ты все же не безнадежен! Да, эквадорские шляпы! Разве янки не знают, что их делают в Эквадоре? Но теперь они называют их панамами. И за счет этого продают.
– Как это?
Хоакин склонился над добытой за день рыбой и принялся ее перебирать, перетасовывая скользкие серебристые тельца.
– А ты как думаешь?
– Они используют название нашей страны?
– Они используют нас с потрохами, как им угодно. – Хоакин поднял одну рыбу за хвост. – Это как с рыбой. Чешую можно использовать для украшений, глаза – для наживки, мякоть – в пищу, а кости – на суп, и, когда все это пустишь в дело, от рыбы уже ничего не останется. – Он отбросил рыбу в сторону.
Франсиско уставился в пустоту, оставшуюся в воздухе. Он вспомнил, каким оптимистом, полным надежд, был Хоакин во времена La Separación.
– Я его называю La Boca.
– Кого «его»?
– Канал.
– Словно это пасть?
– Да. Он нас пожирает.
Хоакин мрачно кивнул:
– Ты прав, мой друг. Мы как эта рыба.
Примерно через неделю отчаяние одолело Франсиско, и он зашагал по дороге к дому доньи Руис. Было воскресенье, день отдыха, и Франсиско нашел ее лежащей в гамаке, натянутом между двумя кедрами. Ее глаза были закрыты, а руки сложены на груди, как у мертвой.
Франсиско подошел к гамаку и остановился, глядя на донью Руис. Она лежала босая, одетая в красочно вышитую бату.
Не открывая глаз, она сказала:
– Зачем пришел?
Франсиско моргнул, а затем сказал насмешливым тоном:
– Разве вам не все известно?
Он увидел, как донья Руис ухмыльнулась.
– Ой… Заговорил.
Пристыженный, Франсиско закрыл рот. Донья Руис открыла глаза и уставилась на него. Франсиско боязливо отвел взгляд.
– Пять месяцев и двадцать два дня по моим подсчетам, – сказала донья Руис. – Долгий срок для человека, чтобы прикидываться камнем.
Франсиско пришел не затем, чтобы слушать нотации.
– Вы знаете, где он?
– Я знаю, где его нет.
– Где?
– Здесь.
Франсиско захотелось плюнуть на старую каргу. Почему он решил, что она ему поможет? Только потому, что однажды она предсказала, что он женится на Эсме? Это любой мог предсказать. Любой, взглянув на них двоих, мог бы сказать то же самое. Это и предсказанием не назовешь. Обычная смекалка и здравый смысл. Давным-давно он зарекся приближаться к донье Руис и теперь пожалел, что пришел. «Где он?» – «Не здесь». Конечно он не здесь. Франсиско предупреждал Омара держаться подальше от этой старой клячи. Лучше бы он сам последовал своему совету.
– Ты искал его? – спросила она.
– Нет.
– Нет? Так чего же ты ждешь? Что пропажа сама к тебе придет? Открой глаза, Франсиско Аквино. Рот – это одно, но тебе надо открыть глаза.
Тут уже она рассмеялась над ним, и это его ранило и разозлило.
Франсиско попятился, а она продолжала смеяться, и, если бы ему не хотелось поскорее убраться подальше, он бы ей высказал, что еще минуту назад это она лежала с закрытыми глазами.
Через ветви деревьев, нависавшие высоко над ее головой, донья Руис посмотрела на небо из гамака. Пятнадцать лет назад этот гамак подарил ей бедняк из Портобело, у которого не было денег, чтобы заплатить за гадание по ладони, и с тех самых пор она взяла за правило полеживать в гамаке по воскресеньям. Обычно донья Руис не проявляла снисхождения к тем, кто обращался к ней за помощью, не имея ни одной серебряной монеты, но в юности она побывала в Портобело, и город произвел на нее неизгладимое впечатление. Многие панамцы совершали ежегодное паломничество в древний город, чтобы поклониться стопам Черного Иисуса, находящегося в тамошней церкви, и мать доньи Руис настояла на том, чтобы туда отправилась вся семья. Но путешествие в итоге оказалось не таким, как представляла себе ее мать. Обычно люди проделывали большую часть пути пешком, а затем падали на колени и последнюю милю или около того ползли к церкви, но мать доньи Руис, в своем крайнем благочестии, хотела, чтобы семья ползла целых три дня. Братья доньи Руис, Армандо и Исмаэль, не изменяли своей привычке обмениваться затрещинами, пока ползли, и устраивали такие потасовки, что семье то и дело приходилось останавливаться, чтобы мать доньи Руис могла выбранить их и разнять. Через некоторое время ее отец встал и объявил, что остаток пути пройдет пешком. Он жаловался, что растер колени в кровь. Мать ворчала:
– Затем и ползем.
Но отец лишь пожал плечами и, встав на ноги, пошел рядом с ними, после чего мать смягчилась и отправила мужчин домой. Юной донье Руис и ее матери потребовалось еще два дня, чтобы добраться до места, и к концу пути их колени были стерты до мяса. Когда они добрались до церкви, она была окружена таким количеством верующих, толпившихся под палящими лучами солнца, что невозможно было подойти достаточно близко, чтобы разглядеть Эль Кристо Негро.
– Что это за срач? – сказала мать.
Вскоре в толпе взыграл бунтарский дух. Поговаривали о штурме церкви, о том, чтобы снести деревянные стены, лишь бы увидеть Эль Кристо Негро. Началась толкотня и давка. И вдруг в этой толчее по толпе пробежала темная тень, как будто день сменился ночью, и все замерли и огляделись в замешательстве. Донья Руис подняла глаза и увидела в потемневшем небе фигуру человека (в действительности это было облако), которую приняла за Эль Кристо Негро, словно он вышел из церкви и предстал перед теми, кто осмелился поднять глаза. И по сей день, даже лежа в гамаке, она всегда смотрела на небо.
Только теперь донья Руис постарела, и вставать из гамака было не так просто, как раньше. Из-за этого она иногда лежала в нем часами. Она дремала, позволяя своим мыслям блуждать, прикидывая, как ей лучше выбраться, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, свешивая ногу с края, чтобы хорошенько раскачаться.
В тот день, когда к ней пришел Франсиско, она так пролежала уже два часа, наслаждаясь легким ветерком перед приближавшимся дождем.
Франсиско был горячим ветром, и, когда он подул рядом с ней, она его почувствовала, даже не открывая глаз. Донья Руис знала Франсиско довольно давно. Она уже жила на этой дороге, когда он пришел и построил свой домишко, и хотя он держался с ней неприветливо и они редко разговаривали, но проходил мимо ее дома столько раз, что она легко могла наблюдать за ним и читать его энергию даже издали. В первые годы он был полон решимости, когда носил припасы и материалы для постройки дома, и донья Руис иногда слышала из своего патио эхо ударов молотка, которым он ставил на место деревянные бруски. Затем наступил период высокого счастья, такого рода счастья, которое приходит только от любви, и вскоре донья Руис увидела, как Франсиско идет по дороге вместе с женщиной, задумчивой женщиной с волосами цвета воронова крыла, женщиной по имени Эсме. Донья Руис предсказала их брак еще до того, как Франсиско сам дозрел до этого. По собственному опыту она знала, что, когда мужчина теряет голову от радости, как Франсиско в те дни, есть только два возможных исхода – женитьба или разбитое сердце. Так вышло, что Франсиско досталось и то и другое. Период счастья закончился полтора года спустя, и за ним последовал период сокрушительного горя. Эсме пропала. Донья Руис никогда больше ее не встречала. Следующее, что она увидела, – это Франсиско, идущего по дороге с младенцем, прижатым к груди, и с весом всего мира, взваленным ему на плечи. После этого донья Руис наблюдала, как малыш рос, превращаясь в мальчика, а затем в юношу. По характеру он сильно отличался от отца. Он был застенчивым и тихим, но открытым ко всему, податливым, восприимчивым, стремящимся к знаниям. Когда-то у нее был мул, на котором она ездила в город, но мул околел, и, когда ей стало трудновато самой ходить в город, она попросила Омара выполнять ее поручения, и он делал это в течение нескольких лет. Он всегда был вежлив, всегда делал то, что она просила. Донья Руис никогда не видела Омара и Франсиско вместе, но, поскольку у них никого больше не было, кроме них двоих, она предположила, что они, должно быть, были близки. Перед тем как Франсиско пришел к ней в тот день, она довольно долго его не видела. И удивилась, обнаружив, что за все это время его энергия ничуть не изменилась. Сейчас он был таким же печальным, каким, по ее наблюдениям, и в дни своего горя, и ей стало жаль его, потому что она поняла, что он был придавлен горем все семнадцать лет. Лежа в гамаке, она попросила богов снять с него это бремя.