Генри Кэмби мчался в экипаже, опаздывая на встречу. Он увидел ее. Он подумал, что видит привидение, и изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица. Такое уже случалось. На плантации водились духи – об этом знали все. Это было одной из причин, по которой Генри старался хорошо относиться к людям. Он верил, что, если ты не был добр к кому-то при жизни, он почти наверняка вернется, чтобы изводить тебя после смерти.

За свои сорок с лишним лет Генри Кэмби трижды видел привидения. Первый раз, когда мочился за рядами тростника, достаточно высокого, как ему казалось, чтобы образовать своего рода занавес, пока он справлял нужду на южном поле. Дух завис над землей, танцуя на ветру, и раскачивался не в такт колышущимся стеблям тростника, что и насторожило Генри. Он почти разглядел лицо духа, но, как только Генри прищурился, стараясь узнать его, дух исчез.

Второе явление случилось в столовой. Неожиданное место, ибо что же там могло произойти, что заставило духа вернуться? «Или он просто проголодался», – подумал Генри и усмехнулся. Его жена Гертруда, сидевшая с ним за столом, бросила на него насмешливый взгляд. «У нас гости на ужин», – хотел сказать Генри, но сдержался. Не из-за опасения, что Гертруда решит, что он помешался, – он точно знал, что видит: полупрозрачного негритенка, сидящего за столом и расправлявшего салфетку на коленях в ожидании еды, – но потому, что они с женой вот уже несколько лет почти не разговаривали за столом. У них был брак по расчету, заключенный их родителями, полагавшими (как оказалось, ошибочно), что они составят хорошую пару. Детей, во всяком случае общих, у них не было, и их мало что связывало, кроме документов. Так или иначе, негритенок съел только первое блюдо, тушеного кролика, после чего исчез.

В третий раз Генри Кэмби столкнулся с привидением на своей плантации в котельной. Оно было отчетливей двух других. Это была женщина с четкими чертами лица, округлыми щеками, жесткими волосами и бровями, почти сходящимися на переносице. Генри узнал в ней одну из своих бывших работниц по имени Роберта, слегшую по болезни двумя месяцами ранее. Генри, к сожалению, замешкался с поисками врача, который мог бы ее осмотреть. Слишком замешкался. Когда же врач все-таки приехал, он заверил Генри, что смерть женщины произошла не по его вине, но Генри не мог простить себя. Он замаливал свой грех по ночам, истово и беспощадно, но чувство вины все равно не проходило. Он не мог отмахнуться от него. Вот почему, как он считал, Роберта вернулась. Он причинил ей зло при жизни, и она явилась ему после смерти. Это казалось вполне логичным. Однако первые два случая оставались для него загадкой, и он не чувствовал за них никакой ответственности. Его семья владела этим поместьем почти два столетия. Генри вступил во владение им не раньше, чем вернулся из лондонского университета. Мало ли что могло там происходить до тех пор. С первыми двумя, как он полагал, обошлись несправедливо еще до него, и их расплывчатые очертания только подтверждали это.

А теперь, получается, он увидел четвертое привидение? Девушку у дороги. Пугающе четкую, в чудном платье – цвета мешковины, с высоким вырезом – и с грифельной доской, прижатой к груди. Но не только это его поразило. Она напомнила ему девушку, которую он когда-то знал и любил. Это испугало его больше всего.

Генри сидел, охваченный страхом, пока карета тряслась по дороге. Он направлялся в город, чтобы получить ссуду в банке, а лошадью правил юноша из прихода Святого Фомы по имени Эли, работавший у него кучером последние две недели после того, как прежний уволился. Шел 1906 год, и цена за тонну тростникового сахара, который производила плантация Кэмби, опустилась ниже некуда. С тех пор как Генри вернулся из Англии, настали трудные времена. Жестокая засуха 1895 года, когда ничего не росло. Три года спустя ураган унес жизни более сотни несчастных. Затем, еще через три года, в июле, произошло наводнение, в результате которого погибло еще больше людей. А теперь на Барбадос вернулась засуха, земля горела. Неподходящие условия для производства сахара. Но Барбадос, конечно, всегда отличался непростым климатом. Более серьезной проблемой стал рост производства свекловичного сахара в Европе, что привело к снижению спроса на лучшие сорта сахара, производимые здесь. Другие землевладельцы, которых знал Генри, были вынуждены объединить свои поместья или, наоборот, разделить и продать часть земель. Некоторые из них объявили о банкротстве. И конечно, все это коснулось не только землевладельцев. Последствия коллапса ощущались по всему острову. Найти работу было практически невозможно. Каждый день на улицах встречались оборванцы. Учитывая сложившиеся обстоятельства, неудивительно, что все подавались в Панаму. Генри, как и все остальные, слышал истории о людях, которые уезжали и возвращались, заработав достаточно, чтобы купить себе участок земли или дом, – своего рода истории успеха, которые, если их повторить в массовом порядке, вполне могли бы преобразить весь остров. Как раз этого и боялись многие владельцы недвижимости. Баланс зависимостей менялся. От Генри ушли трое арендаторов, но он едва ли мог их винить. В эти дни было трудно сводить концы с концами.

Когда они проехали мимо «привидения», Генри чуть было не попросил кучера остановиться, но передумал. Он держал рот на замке, побарывая страх. Руку он положил на дверцу кареты. Целых пятнадцать минут, пока они добирались до банка, Генри держался за дверь и за свой страх.

Встреча в банке прошла успешно с точки зрения бизнеса, но все время, пока он говорил, пожимал руки и подписывал бумаги, Генри не мог перестать думать о девушке, которую увидел.

В тот вечер, вернувшись домой, Генри позвонил своему давнему адвокату Джей Ар Робинсону, одному из немногих людей на земле, которым, как он чувствовал, можно доверять, и попросил об одолжении:

– Не могли бы вы покопаться в газетах и архивах и найти сведения о женщине, которая, возможно, скончалась? Ее зовут Люсиль Бантинг.

Следующие несколько ночей, пока Джей Ар занимался поисками, Генри не спалось. Он не хотел верить, что это правда. Неужели Люсиль, женщина, которую он любил так сильно, что она затмевала все остальные чувства в его жизни, действительно умерла? Неужели ему действительно явился ее призрак? Он всегда лелеял надежду, что когда-нибудь увидит ее снова. Даже теперь, спустя шестнадцать лет после того, как она покинула поместье, он не перестал надеяться на это. Он никогда не думал, что в следующий раз увидит ее призрак. И как такое могло случиться? Он ведь был добр к ней, разве нет? Он поступил с ней как нельзя более справедливо. Он позволил Люсиль забрать дом и все, что в нем находилось, – фактически он настоял на этом, – поскольку понимал, что только так сможет защитить ее и девочек. Он очень хорошо знал, какой Гертруда могла быть в гневе. И то, что она сожгла всю одежду, которую Люсиль успела сшить для прислуги, побросав ее в огромный костер в поле, на виду у всех, только подтверждало его опасения. Он должен был отпустить Люсиль. Не потому, что она была ему безразлична, а совсем наоборот.

В тот самый момент, как Генри увидел Люсиль позади своего дома, он был сражен. По-другому и не скажешь. И с тех пор не мог перестать думать о ней. Посреди ночи он выбирался из дома и, мягко ступая по траве, крался в темноте к двухкомнатному домику, отстоявшему от его собственного на двести пятьдесят шесть шагов. Он каждый раз считал шаги, чтобы измерить расстояние и свое растущее предвкушение. Если бы кто-нибудь увидел его, он бы сказал, что Генри страдает лунатизмом.

Он никогда не стучался. Он просто входил. Так они договорились. Он осторожно прикрывал за собой дверь, и они оставались наедине. Когда он пришел к ней впервые, то признался, что никогда еще не делал ничего подобного. Ему захотелось, чтобы она это знала. Она очень удивилась и спросила:

– Ты никогда не был с женщиной?

Он рассмеялся и сказал, что она не так его поняла. Он занимался этим, но ни разу с кем-то из своих работниц.

– Значит, так ты обо мне думаешь? – спросила она, и он испугался, что обидел ее, но лукавый изгиб ее бровей и губ подсказал ему, что она его дразнит.

– Нет. Но я о тебе думаю. Часто.

– Насколько часто?

– Настолько, что встаю с постели и иду к тебе.

При этих словах она нахмурилась, и на лице у нее появилось тревожное выражение, словно она его предостерегала.

– Но эти ночи – это все, что может быть между нами.

Он понял, что она права. Как понял и то, что эти ночи – все, чего она хотела. Ночную интрижку, не более того. Когда он появлялся, она обычно подходила к нему и молча расстегивала его ночную рубашку. Даже когда Люсиль забеременела – он был уверен, что от него, – они держали свои отношения в секрете. Генри приносил из дома пакетики со льдом и прикладывал к ее распухшим ступням. Приносил сладкие булки, которых никто не хватится, и пакетики с сахаром. Когда он погружал палец в крупный песок, Люсиль с улыбкой наклонялась и слизывала все до последней крупинки.

Когда родилась малышка – они назвали ее Миллисент, – Генри продолжал приходить к ней по ночам. Он уже мог проделать эти двести пятьдесят шесть шагов с закрытыми глазами. Люсиль все так же расстегивала его рубашку, но теперь Генри лежал, баюкая на груди дочку. Он всегда считал, что жизнь у него удалась и, какими бы богатствами он ни владел, те ночи в двухкомнатном домике делали его счастливей, чем все, что было до этого, и все, что будет после.

Когда же Люсиль забеременела во второй раз, что-то изменилось. Генри так и не понял, что именно.

Однажды Гертруда проснулась посреди ночи и, к своему удивлению, обнаружила, что ее мужа нет в постели. Обычно она спала как убитая, но в тот день кухарка подала на ужин что-то такое, что вызвало у Гертруды несварение желудка, и она проснулась ночью по нужде. После этого она зажгла свечу и прошла с ней по всем открытым комнатам, чтобы в результате убедиться, что Генри нет ни в одной из них. Она звала его шепотом, но он не откликался. Тогда она позвала громче, не заботясь о том, кого может разбудить, но на ее зов откликнулась только горничная, просунувшая голову в холл, и Гертруда, раздосадованная тем, что у девушки хватает наглости совать нос в ее семейные дела, резко велела ей вернуться в постель. Гертруда в ночной рубашке подошла к входной двери и обнаружила, что она не заперта. Что-то было не так. Входную дверь всегда следовало запирать на ночь. Никто не знает, когда может вспыхнуть восстание, и нужно, конечно, думать о безопасности. Она повернула дверную ручку и убедилась, что была права. Она сказала себе, что кто-то, возможно, просто забыл запереть дверь, но тут же поняла, что дело в другом. Генри ушел из дома. А она знала мужчин достаточно, чтобы догадаться, зачем они уходят тайком из дома среди ночи. Она вперилась в ночную тьму и издала тягостный вздох. Утром, когда Генри появился за завтраком, Гертруда не спросила его, где он был. Она хотела посмотреть, не скажет ли он ей сам. Но какое там. Гертруда молча пила чай и смотрела, как Генри, ее муж, намазывает маслом хлеб.

На следующую ночь Гертруда постаралась не заснуть. Она лежала в постели рядом с Генри, притворяясь спящей, и ждала, что будет. Около одиннадцати часов Генри выбрался из постели. Гертруда заворочалась, якобы во сне. Она застонала и перевернулась. И добилась своего. Генри вздрогнул и вернулся в постель. Она помешала ему уйти. Вот так просто. Она сделала это не из-за любви, per se[25], – Гертруда никогда не любила Генри, – а из чувства собственности. Он был ее мужем. Перед Богом, как они заявили однажды.

В течение следующих недель и месяцев так часто, как только могла, – пусть бессонница и подтачивала ее силы, – Гертруда притворялась, что спит и просыпается, тем самым удерживая Генри. Оставалась вероятность, что он уходил куда-то в те ночи, когда сон против воли одолевал ее, но по утрам Генри хранил молчание. А через несколько недель Гертруда услышала, что одна из их работниц, негритянка, родившая двух девочек, переезжает с территории поместья, и более того, что Генри разрешил ей взять с собой дом. Тем самым ее муж, по сути, рассказал Гертруде все, что ей хотелось знать.