Белый дом на холме был великолепен. Ада, сроду не бывавшая, а тем более не жившая в таком шикарном доме, просыпалась каждое утро и с трудом верила в свою удачу. То, что она вообще получила эту работу – уход за женой мистера Освальда, болевшей пневмонией, – было само по себе удачей, и теперь, повторяла она себе снова и снова, ей надо было постараться, чтобы ее не уволили. Другая такая работа ей вряд ли подвернется, да и платили бы за нее, конечно, поменьше. У Освальдов она зарабатывала столько, что всего за шесть недель, если ее арифметические расчеты были верны, она сможет накопить на операцию Миллисент. Каких-то шесть недель – и она вернется домой.

Мистер Освальд сразу показался ей человеком важным, и великолепие дома это только подтвердило. В доме было тринадцать комнат и самая большая веранда, какую Ада когда-либо видела, полностью закрытая сетками. В прихожей не было ничего, кроме напольных часов, украшенных замысловатой резьбой, изображавшей цветы и листву. Эти часы, как сказал ей мистер Освальд, показывая дом, были доставлены из Теннесси и не работали как следует на новом месте – что-то случилось с механизмом из-за влажности. В столовой стоял сверкающий стол вишневого дерева, рассчитанный на двенадцать персон, а в центре стола – медный канделябр на столько же свечей. Еще там была гостиная с красивыми овальными зеркалами в золоченых рамах и книжным шкафом, полным книг, которые, по словам мистера Освальда, постигла та же участь, что и напольные часы: из-за влажности страницы коробились, а обложки плесневели, и даже застекленные створки не помогали. На кухне, которую мистер Освальд назвал владениями кухарки, имелись чугунная печка и отдельный ледник. Открытые полки буфета были уставлены сотейниками, кастрюльками, дуршлагами и мисками. На столешнице стояли мерные весы, солонка и машинка с изогнутой ручкой, о назначении которой Ада могла лишь гадать. На поварском столе в центре комнаты стояли доска для чистки ножей и ваза с фруктами. А за кухней, как сообщил Аде мистер Освальд, была комната, в которой она могла проживать бесплатно. Находиться в доме было частью ее работы. Естественно, что каждый день к миссис Освальд приходил врач, но между его визитами Аде следовало всегда быть под рукой, это ясно? Ада согласилась. Комната была маленькой и без окон, в ней едва хватало места для кровати, но, в отличие от товарного вагона, здесь имелась дверь, закрывавшаяся на щеколду, и было сухо, и Ада была благодарна за это.

| | | | | |

Миссис Освальд соблюдала карантин в спальне в конце коридора. Каждый день Ада начинала с того, что приносила ей завтрак, хотя миссис Освальд – прямо как Миллисент – почти ничего не ела, и Ада уносила нетронутую еду обратно на кухню, где кухарка Антуанетта так хмурилась, словно видела в этом личное оскорбление. Ада могла бы заверить ее, что дело вовсе не в ней, что ее еда, которой Ада наслаждалась только потому, что жила в этом доме, выше всяких похвал, мясо всегда нежное, а гуляш сочный, – да только Антуанетта с момента их знакомства держалась с ней так заносчиво, что Ада решила отказаться от такого благородного жеста. Если Антуанетта не хотела с ней дружить, Ада не станет лезть из кожи вон, чтобы заслужить ее расположение. Много лет одна девочка по имени Корделия Беннингтон, с которой Ада и Миллисент ходили в школу, недолюбливала их, и, хотя Миллисент часто старалась сглаживать углы и даже относиться к ней по-доброму, Аде нравилось выводить Корделию из себя.

Однажды, когда Ада пришла в школу в новом, сшитом мамой платье в ярко-оранжевых и красных тонах, Корделия сказала ей прямо в лицо:

– Как по мне, так на тебя смотреть страшно.

Аде захотелось двинуть Корделии в живот или выдрать белые ленточки из ее волос, но, поскольку рядом была их учительница, мисс Кук, Ада бросила только:

– Ну так смотри в другую сторону.

Все утро Ада изводила себя мыслями о том, что бы она могла ответить вместо этого. В тот день на уроке мисс Кук говорила, что в мире есть места, покрытые льдом и снегом круглый год, на что Корделия Беннингтон фыркнула, что она никогда бы не поехала в такое место.

– Никто бы никогда не выбрал страну с таким холодом.

Это заявление возмутило Аду своей категоричностью, так что она подняла руку и, глядя на Корделию и ее дурацкие белые ленточки, сказала:

– А я считаю, там может быть очень красиво. Некоторые не замечают красоты, даже если смотрят на нее в упор.

Большую часть утра, до прихода доктора, Ада ходила за тряпочками для обтирания, или поправляла подушку, чтобы миссис Освальд могла сидеть прямо, или подтягивала ей покрывало, если миссис Освальд била дрожь. Ада раньше никогда не ухаживала за белой женщиной, но миссис Освальд была совсем не требовательной, как опасалась Ада, редко о чем-нибудь просила и всегда благодарила Аду даже за самый пустячный поступок. Казалось, она была признательна Аде просто за компанию, и в их первое утро она не только поинтересовалась у Ады, откуда та родом, но и, услышав, что она с Барбадоса, с неподдельным интересом попросила:

– Расскажи мне о нем. Я никогда там не была.

Ада описала глинистую почву и как пахнет гибискус, рассказала о шхунах в гавани, которые причаливали к берегу с кордовым лесом на палубах, о трамваях, ездивших по городу, и о рыбных пирогах, но ни слова не проронила ни о маме, ни о Миллисент, ни об их доме у дороги, хотя все время, пока говорила, думала об этом. Ей казалось, что такие личные вещи следует держать при себе. В конце концов, она здесь для того, чтобы делать свою работу. Миссис Освальд слабо улыбнулась и сказала, что все это кажется ей замечательным.

Под конец каждого дня, уже после второго визита доктора, вымыв судно и одев миссис Освальд в ночную рубашку, Ада сидела на стуле с плетеной спинкой в изножье кровати, прислушиваясь к напряженному дыханию миссис Освальд, пока та погружалась в беспокойный сон. Она не могла не думать о Миллисент, которая была так далеко. Не могла не видеть, как она, милостью Божьей, старалась помочь и Миллисент, и миссис Освальд.

Пока что она отправила домой одно письмо, сообщив только, что благополучно добралась и устроилась на работу. Каждый день в полдень к дому Освальдов поднимался почтальон, стройный чернокожий юнец в форменных брюках, закатанных выше щиколоток. Ада понимала, что мамино ответное письмо не успело бы дойти с Барбадоса за неделю, но каждый раз, как приходил почтальон, она сбегала вниз по лестнице, чтобы встретить его. Он всегда ей улыбался и приподнимал свою голубую фуражку, а когда Ада в третий раз выбежала ему навстречу, сказал, что его зовут Майкл и что он американец, но порадовать ее письмом не мог.

| | | | | |

В последний день сентября, ровно в 11:30, доктор Пьер Рено поднялся на холм к дому Освальдов, как поднимался дважды в день всю прошедшую неделю. Работа в частном доме была, безусловно, прогрессом по сравнению с негритянским отделением. Когда Пьер услышал, что Джону Освальду нужен врач, он не упустил возможности примерить новый образ, более приличествующий человеку его происхождения. Этот дом был величавей любого другого из тех, что он видел в Панаме, и, пока Пьер стоял на веранде в свой первый день, ожидая, когда ему откроют, воздух всколыхнул такой приятный тропический бриз, что на мгновение он почувствовал себя счастливым оттого, что оказался в Панаме. И хотя то ощущение давно рассеялось, он все равно был рад приезжать сюда и выполнять важную работу.

Пьер вошел в дом и поднялся по лестнице в спальню. Мэриан Освальд, лежавшая на кровати, бледная как полотно, повернула к нему голову, и Пьер поздоровался с ней. В кресле сидела сиделка, читавшая вслух отрывок из Библии. Увидев его, она перестала читать и положила раскрытую книгу на бюро. Пьер считал, что Библию не следует класть в раскрытом виде, но ни словом не обмолвился об этом. Как и том, что в комнате, обычно полутемной, шторы сегодня были почему-то раздвинуты.

Пьер поставил медицинскую сумку на пол и подошел к Мэриан. Сиделка осталась в комнате.

– Как прошла ночь? – спросил Пьер Мэриан.

– Кажется, я пережила ее, – сказала Мэриан.

Пьер улыбнулся. Чувство юмора – это хороший знак.

– Другого я от вас не ожидал.

Он проверил Мэриан пульс и попросил открыть рот, чтобы снять налет с языка деревянной палочкой. Поднеся палочку к свету, он получше рассмотрел ее, прежде чем убрать в бумажный пакет. Затем Пьер достал стетоскоп, изящную трубку из дерева и латуни, приложил один конец к груди Мэриан Освальд и стал слушать с другого. В первый свой визит он попросил пациентку произнести «и-и-и-и-и-и-и», что помогло ему убедиться в изначальном подозрении и диагностировать пневмонию. Сегодня он пытался расслышать усиленный хрип и потрескивание, трение ржавых легких о грудную клетку. Но не услышал ничего особенного – и это тоже следовало считать хорошим признаком.

– Что вы слышите? – спросила сиделка.

Пьер обернулся, взглянув на нее через плечо. Девушка всегда вертелась рядом во время обследований, задавая вопрос за вопросом: «Какая сегодня температура? Видите что-нибудь новое на этой палочке?» Зачем ей знать такие вещи? Ему их знать было положено, но все, что требовалось от нее, – это принести лед и сменить постельное белье. Если же она не задавала вопросов, то говорила, о чем ее не спрашивали: «Она сегодня ничего не ела, но я попросила Антуанетту приготовить бульон. За ночь она дважды сходила в умывальную». Бессмысленные сведения. Если она не могла сообщить ему о выстилке плевральной полости, о вероятности сердечного тромбоза или о каком-либо другом медицинском факте, ей следовало держать свои мысли при себе. Ему не нравились словоохотливые женщины. Женщина может делиться своими мнениями с дневником, но делиться ими с остальным миром ей не пристало.

– Я слышу легкие, – сказал Пьер.

– И как они звучат сегодня?

Пьер выдавил легкую улыбку.

– Прекрасно.

Поговаривали, что Джон подал запрос на квалифицированную медсестру, но потом увидел на улице, как эта девушка проявила сострадание к какому-то несчастному, и это так подействовало на него, что он взял и нанял ее. Пьер понимал, что Освальд очень нуждался в сиделке и что отчаяние может толкнуть человека на странные поступки, но склонялся к мнению, что Джону было бы лучше дождаться, пока больница удовлетворит его запрос.

Пьер снова повернулся к Мэриан:

– Состояние стабильное. Вы выкарабкиваетесь.

Мэриан несколько раз кашлянула, и девушка встала, чтобы взять таз, но Пьер поднял руку.

– Кашель уже должен быть пустым.

Когда кашель прошел, он убедился в своей правоте. Он встал и начать складывать инструменты в сумку – ему еще предстояло вернуться после полудня, – как вдруг в комнату вошел Джон.

Это был первый раз, когда Пьер увидел Джона с тех пор, как тот принял его на работу неделю назад. Он был одет в белоснежный льняной костюм, а его жесткие каштановые волосы были зачесаны набок. Круглые очки сидели высоко на носу. Пьер встал ему навстречу.

– Джон, это ты? – спросила Мэриан с кровати.

– Да.

– Ты пришел.

Она протянула к нему руку, но Джон остался стоять в дверях, как будто боялся приближаться к ней. Пьер много раз был свидетелем такой нерешительности – страха подойти к больному человеку.

– Как она? – поинтересовался Джон.

– Улучшения не наблюдается, – сказал Пьер. – Впрочем, как и ухудшения. Ничего существенного, должен сказать. На данный момент все, что мы можем, – это надеяться. Просто потребуется время.

– А ее легкие?

– Без изменений.

– Больше вы ничего не можете сделать?

– На сегодня – нет. Продолжайте постельный режим. Пусть она отдыхает.

В действительности существовали некоторые методы лечения, которые Пьер мог бы попробовать, такие как кровопускание или санация пораженной области, но они ему претили, а кроме того, он сомневался в их эффективности. Он видел сотни подобных случаев, и, насколько мог судить, Мэриан Освальд не была исключением. В легких у нее имелась жидкость, но немного, а в остальном ее организм был крепким, что служило хорошим признаком. Все хотели какого-то вмешательства, но, как подсказывал ему опыт, естественные силы организма часто оказывались наиболее целебными. Он, конечно, будет смотреть в оба. Если наметится ухудшение, он примет решительные меры. Но пока что рекомендует просто отдых. Через несколько недель Мэриан Освальд будет совершенно здорова, и, когда это произойдет, Джон Освальд пожмет ему руку, а все в зоне канала узнают о французе, который добился – кто бы что ни говорил – безоговорочного успеха.

Пьер снова наклонился, чтобы упаковать сумку, когда в комнату вошла с миской горячего бульона на подносе кухарка Освальдов, в фартуке, повязанном вокруг талии, и платке на голове.

– Доброго утра, – сказала она. – У меня суп для миссус.

– Антуанетта? – сказала Мэриан.

– Да, мэм.

Она вошла в комнату и поставила поднос на бюро. Повернулась, обведя взглядом всех собравшихся – Аду, мистера Освальда, миссис Освальд и доктора, – спросила:

– У нас гости? Поэтому шторы сегодня раздвинут?

Она хотела сказать что-то непринужденное, чтобы развеять тяжелую атмосферу, всегда витавшую в этой комнате, но по тому, как скривился высокий доктор, поняла, что поступила опрометчиво.

– Да, почему раздвинуты шторы? – спросил мистер Освальд, внезапно окинув взглядом комнату.

– Я сам задаюсь этим вопросом, – сказал доктор.

– Это не вы их раздвинули? – удивился мистер Освальд.

– Нет, что вы. Они уже были в таком положении, когда я вошел.

Тогда заговорила Ада, стоявшая у изголовья кровати.

– Миссус Освальд захотела их раздвинуть, – объяснила она.

Антуанетта, доктор и мистер Освальд – все посмотрели на нее.

– Что ты сказала? – спросил мистер Освальд.

– Миссус Освальд захотела раздвинуть шторы.

– Она так захотела?

– Да. И я подумала… ну, что свет может пойти ей на пользу.

– Вы подумали? – сказал мистер Освальд, насупившись. Он повернулся к доктору: – Это верно? Свет идет ей на пользу?

Пьер не сразу смог ответить. Ему стало неловко за Джона. Сначала кухарка с ее глупой шуткой, а теперь сиделка, которая даже не трудилась сказать «сэр», разговаривая с ним. Более того, Пьер был не просто смущен, а поражен, увидев, что Джон, которого он знал как властного человека, который и был властным человеком, не попытался приструнить ни ту ни другую. Но не успел Пьер что-то сказать, как Джон продолжил:

– Вы сказали, что ей нужен отдых. Полагаю, в таком случае шторам следует оставаться задвинутыми, не так ли?

Антуанетта подождала, но никто в комнате не пошевелился. Она жила у Освальдов уже восемь месяцев, и все это время их было только трое. Однако теперь завелась эта пигалица-полукровка с Барбадоса. Да, девушка была хорошенькой – Антуанетта с негодованием отметила, как подчеркивало талию и облегало бедра ее платье, – но почему она ходила без головного убора? Почему у нее не было ни манер, ни такта? У нее даже хватило дерзости бравировать тем, что в первую ночь в Панаме она спала в товарном вагоне, – чем тут бравировать, поражалась Антуанетта. Или так на Барбадосе воспитывают детей? Честно говоря, она была бы не против, если бы эта девчонка и дальше жила в товарном вагоне. Тогда бы все вернулось на круги своя. Последнее, чего она хотела, – это чтобы ее место заняла очередная юная бабочка, считающая, что пришла ее пора блистать.

Антуанетта решительно прошла через комнату к окнам и задвинула шторы.

– Темнота, однако, помогай людям отдыхать, – объявила она.

Миссис Освальд, лежавшая в постели, внезапно закашлялась так сильно, что села прямо, и Ада стала тереть ей спину, в то время как доктор и мистер Освальд с тревогой наблюдали за происходящим. Когда приступ кашля прошел, Мэриан снова прилегла. В горле у нее першило. В груди все сжалось. Все тело ныло. В то утро, еще до того, как пошел дождь, Ада простодушно спросила ее, хочет ли она, чтобы шторы были раздвинуты или задвинуты.

– Они задвинуты с тех пор, как я тут, но мне все время хотелось спросить. – Ада стояла у окна, готовая раздвинуть шторы по ее слову.

Ткань была из плотной парчи сливово-золотистого цвета. Мэриан вспомнила, как Джон задвигал их, когда она только перебралась в эту комнату.

– Джону нравится как сейчас, – сказала Мэриан Аде.

Ада подождала и спросила:

– И вам тоже?

От этого вопроса Мэриан чуть не расплакалась. Так редко кто-то спрашивал о ее предпочтениях, так редко ей давали возможность хоть что-то решать в своей жизни. Много лет назад Джон вошел в ее мир и сделал ее своей тенью.

Для всех он был важнее, чем она, умнее, интереснее. Так будет всегда. И осознание того, что она стала его тенью, омрачало ее.

– Нет, мне – нет, – ответила она, и Ада раздвинула шторы. В комнату хлынул свет.

Теперь же, когда Ада, Антуанетта, Пьер и Джон столпились вокруг нее, Мэриан сделала неглубокий, прерывистый вдох.

– Раздвинь их, пожалуйста, – сказала она. – Мне нравится, когда шторы раздвинуты.