В тот день Хоакин заработал два доллара на продаже рыбы, купленной у рыбаков. На два доллара не очень разбежишься, и он в сотый раз задумался, не стоит ли ему платить за рыбу меньше или, может быть, продавать ее подороже, но тут же сказал себе в девяносто девятый раз, что ни тот ни другой вариант ему не подходит. Если бы он стал меньше платить рыбакам за улов, они перестали бы иметь с ним дело. А если бы он продавал рыбу дороже, покупатели перестали бы покупать. Нет уж, он установил свои цены, и теперь деваться было некуда. Очень похоже, подумал он также в сотый раз, что бизнесмен из него никудышный.
С недавних пор его покупателей переманивал торговец Ли Цзе, поставивший прилавок на рынке рядом с ним. Насколько видел Хоакин, Ли Цзе был вежлив и прекрасно говорил по-испански, но трудно было не злиться на того, кто уводил твоих покупателей. Наконец он набрался смелости и спросил одну из своих бывших покупательниц, с полоской усиков, что, черт возьми, происходит. Та рассказала ему, что Ли Цзе, дескать, знает по меньшей мере пятьдесят различных способов приготовления рыбы и что каждый раз, как покупаешь у него рыбу, он рассказывает тебе что-то новенькое. Она уже узнала шесть новых рецептов, один лучше другого, и, если верить слухам, ее ожидало еще сорок четыре! Хоакин, считавший себя жертвой какой-то изощренной ценовой махинации, был ошеломлен. Рецепты! В этом он никак не мог тягаться. Ну да, он умел пошутить и продавал хорошую рыбу, но кто бы мог подумать, что все так отчаянно нуждаются в передовых кулинарных премудростях? Он утешал себя мыслью, что в какой-то момент у Ли Цзе закончатся рецепты, и вот тогда, как он надеялся, покупатели к нему вернутся.
Вдобавок к таким мыслям о работе Хоакин и домой возвращался с нелегким сердцем. С тех самых пор, как поползли слухи о строительстве плотины в Гатуне, Валентина была сама не своя. Они с сестрой опасались, что не только им придется бросить родной дом, но и всем остальным. Что из-за плотины весь город, каким они его знали, прекратит свое существование.
Каждый день, входя в свою квартиру, Хоакин готовился к тому, что Валентина могла услышать что-нибудь новое, какой-нибудь новый ужас, который ее взвинтил или ошарашил, а то и все сразу. И не без причины. Они жили во взвинченное и ошарашенное время. Он это понимал, само собой. Но под конец рабочего дня Хоакин хотел отдохнуть, посидеть в тишине, окунуть ноги в таз с прохладной водой, закрыть глаза и просто подышать. Он хотел покоя. Хотя бы десять минут, прежде чем будет готов выслушать жену.
Их квартира находилась за городской стеной, на втором этаже, и, когда Хоакин поднялся по лестнице и открыл дверь, он увидел Валентину, сидящую у окна с заплаканным лицом. Осторожно, стараясь не потревожить ее ни единым звуком, Хоакин закрыл дверь.
Не отворачивая лица от окна, Валентина сказала:
– Все еще хуже.
Всего десять минут. Разве он просил слишком многого? Очевидно, да.
– Ну, что теперь? – спросил Хоакин, стаскивая ботинки.
– Теперь Элиберто эль Сид.
– Что?
– Элиберто эль Сид.
Хоакин стоял на месте, пытаясь придумать, что сказать жене. Он понятия не имел, о чем она говорит, но признаться в этом означало вызвать сокрушенный взгляд Валентины, предназначавшийся, казалось, только для него. Даже Орасио не удостаивался такого взгляда. Только он один. И при любых обстоятельствах он старался всячески этого избегать.
В квартире, где они жили с того дня, как поженились, было уютно и прохладно. Открытые ставни впускали не только уличный шум, но и легкий ветерок. В доме были две спальни и гостиная со слегка неровными деревянными полами и высокими потолками, где вдоль стен, вздымаясь до оконных карнизов, громоздились вещи, накопившиеся за двадцать лет: корзины и книги, газеты и ножи, кастрюли и сковородки. В нижний левый угол окна, если пригнуться, можно было увидеть между зданиями по ту сторону улицы кусочек площади. Квартира с прекрасным видом – так они шутили, когда только въехали. Но сейчас, к сожалению, было не до шуток.
– Ну да, – медленно сказал Хоакин, – Элиберто эль Сид.
Он постарался в точности повторить интонацию Валентины, но жена повернулась к нему от окна с хмурым видом. Даже заплаканная, с глубоко посаженными темными глазами, она казалась ему прекрасной. В ее черных волосах, заколотых сзади шпильками, недавно появилась седина. И хотя сложения она была миниатюрного – едва ли пяти футов[21] ростом, – темперамента ей было не занимать. И он это ценил. Страстная натура жены очень его радовала.
– Ты хоть знаешь, кто это? – сказала Валентина.
– Еще бы не знать. Это же Элиберто эль Сид.
Жена нахмурилась сильнее.
– Но кто он такой?
Весь день на рыбном рынке он был для людей авторитетом, и Хоакина поражало, как Валентина, любовь всей его жизни, умела сделать его таким неуверенным в себе.
– Ну как же, разве ты не знаешь?
– Я-то знаю.
– Интересный человек, – продолжал Хоакин. Это, кажется, был верный ход. Подобное можно сказать едва ли не о любом человеке, разве нет?
К счастью, Валентина кивнула.
– И его, похоже, уже допекли, – сказала она.
– Ну, всех нас допекли.
Хоакин все еще не понимал, о чем они говорят, но, уверенный, что движется в верном направлении, прошел через комнату к столу, заглянул в миску под салфеткой и, к своему удовольствию, обнаружил слоеные эмпанады[22]. Он достал одну и откусил кусочек. Говядина с приправами. Как он и надеялся. И отправил в рот остаток.
Валентина снова нахмурилась.
– Не всех.
Хоакин поспешил проглотить кусок.
– Нет-нет, конечно не всех. Когда я сказал «всех», я не имел в виду всех.
– Надеюсь, не мою сестру.
Это была важная зацепка. За это уже можно ухватиться. Разговор принимал все более конкретные очертания.
– Твою сестру! Вот уж кого точно не допекли.
– От нее письмо пришло.
– Правда?
От письма добра не жди. Письмо – источник новостей.
– Говорит, к ней домой пришли с бумагой на подпись. И Элиберто, с которого, похоже, уже хватит, посоветовал ей подписать!
Теперь Хоакин вспомнил. Он с трудом мог уследить за друзьями детства Валентины, но среди них определенно был Элиберто. Если память ему не изменяла, Элиберто жил через несколько домов от родного дома Валентины.
Хоакин отправил в рот еще одну эмпанаду и, прожевав, спросил:
– Ну и что там в этой бумаге?
– Я не знаю.
– Надо бы узнать, а? – Он проглотил. – Может, Элиберто дело говорит?
И вот, пожалуйста: сокрушенный взгляд. Словно она недоумевала, как ее угораздило выйти за такого человека. Хоакин поморщился. Теперь он должен был как-то оправдаться.
– А может, чушь сказал, – попытался он.
– Думаю, нам надо поехать в Гатун, – сказала Валентина.
– Что?
– Нам надо поехать в Гатун и самим посмотреть. Как ты заметил, мы даже не знаем, что в этой бумаге, а надо бы узнать.
За все годы их брака Хоакин бывал в Гатуне всего несколько раз, и всегда с неохотой. Он ездил туда, когда Валентина твердо решила встретить там Рождество; и, конечно же, побывал на похоронах обоих ее родителей, покоившихся на местном кладбище. Он даже ездил, когда шторм разрушил дом священника, отца Суареса, и Валентина попросила его помочь ему отстроиться. Но каждый раз, когда Хоакин там бывал, он ловил себя на том, что считает часы до отъезда. Валентина каждый год ездила к сестре в обязательном порядке, но ему часто удавалось уклониться по той или иной причине, обычно связанной с работой. В самом городе ничего плохого не было. Вполне приличное место со всеми обычными заведениями – церковью, школой, ресторанами, магазинами и так далее, – но Хоакин там не чувствовал себя своим. Не говоря о том, что поездка в Гатун означала встречу с его невесткой Ренатой, которая, по правде говоря, была ему не очень симпатична – не только из-за внешности, но и из-за скучного характера. Однако в данном случае дело было важное, и Хоакин с неудовольствием заметил, что на лице Валентины застыло сокрушенное выражение.
– Конечно, любимая, – сказал он.
Валентина слышала, как Хоакин в спальне снимает рабочую одежду. Она села у окна и вздохнула из-за того, что он не вспомнил имени старого соседа, о котором она, должно быть, не раз упоминала. Она никак не могла решить, была ли проблема в том, что ее муж просто забывчивый, или же в том, что он ее не слушал. В последнее время, чтобы проверить это, когда она что-то говорила, а он казался рассеянным – точил нож, подпиливал ногти, разворачивал газету, словно думал, что сможет почитать, пока она с ним разговаривает, – она останавливалась, смотрела прямо на него и говорила:
– Я бы хотела, чтобы ты мне уделил безраздельное внимание, любимый. Меньшего я не заслуживаю.
Когда она сказала это в первый раз, он посмотрел на нее с недоумением, а она сохраняла убийственно серьезное выражение лица, пока Хоакин не убрал свою ухмылку, не скрестил руки на широкой груди и не сказал:
– Я тебя слушаю.
С тех пор ей пришлось повторить это всего несколько раз. Он уловил суть. С другой стороны, если проблема действительно заключалась в забывчивости, она ничего не могла с этим поделать.
Двадцать четыре года назад они познакомились через общего друга, и поначалу Хоакин не произвел на Валентину особого впечатления. Однако ей понравилось, как он выглядел – дородный и сильный, с вечной улыбкой на лице, – и она сразу же, без малейшего смущения, представила, как ловко он мог бы обращаться с ней в постели. Когда же она узнала его ближе, то поняла, что не ошиблась. В этом отношении он был великолепен, и их любовные утехи отличались такой энергичностью, что напоминали акробатические номера. Эта неистовая страсть в значительной мере и удерживала их брак на плаву.
И она же, слава богу, подарила им сына.
Теперь Валентине было сорок четыре. Последние двадцать лет своей жизни она посвятила своему сыну Орасио. Двадцать лет, потраченных на то, чтобы каждое утро вставать пораньше, варить яйца и нарезать фрукты, застегивать ему рубашки, приглаживать волосы, завивавшиеся за ушами, вытирать ему подбородок, учить хорошим манерам, держать за руку, когда они шли по улицам, оберегать его, стоять у плиты, готовя обеды, полдники и ужины, удивляясь, как много он может съесть, щупать ему лоб, проверяя температуру, баюкать его, пока он не заявил, что уже большой, чистить его одежду, слушать, как он смеется, наблюдать, как он меняется, как растут волосы там, где их раньше не было, беспокоиться о нем, задавать слишком много вопросов, напоминать ему снова и снова убирать свою тарелку со стола, складывать свои вещи и как следует высыпаться, говорить ему, что любит его, несмотря на то, что он корчил рожи и кривился от этих слов. Двадцать лет она отдавала Орасио все – и что теперь? Он ушел и женился. Она ему больше не нужна. В этом и есть смысл материнства, говорила себе Валентина. Вырастить детей, способных к самостоятельной жизни. Хотя, по ее мнению, в этом был подвох, поскольку, становясь самостоятельными, дети неизбежно… уходили от тебя.
Без Орасио ее дни казались бесцельными. Готовить еду только для себя с Хоакином было совсем не то. Гулять по городу одной было совсем не то. Она знала и других женщин, оказавшихся в таком же трудном положении, и иногда выпивала с ними по чашечке кофе, весело щебеча, но все это было не то. Она все отдала своему сыну, а он все забрал – и что у нее осталось?
Валентина встала со своего места у окна и расправила юбку. Баста. Она уже достаточно наплакалась сегодня. Она не собиралась пускаться в размышления о тщете своей жизни без Орасио и грустить вдобавок ко всему прочему еще и об этом. Сейчас не время предаваться размышлениям о таких вещах. И возможно, утешала она себя, все случается не просто так. Возможно, то, что она больше не может служить сыну, дает ей возможность послужить чему-то еще. Ибо хоть Орасио, похоже, больше не нуждался в ней, судя по всему, в ней нуждался ее город.
К тому времени, как субботний дневной поезд прибыл в Гатун, Валентина уже настроилась на то, что они увидят, когда окажутся на месте. Она перечитала все письма сестры за последний год, и, хотя Рената умела быть лаконичной, а ее письма не изобиловали подробностями, Валентина тем не менее сумела сложить в уме картину произошедшего с тех пор, как она была там в последний раз.
Город и раньше претерпевал изменения. Валентина жила достаточно долго, чтобы помнить, как приехали французы и построили на другом берегу реки заводы. Оттуда весь день валил дым, и много лет все жители Гатуна говорили, что из-за этого у продуктов, которые они выращивают, меняется вкус. Каждый раз, когда ее отец, банановый фермер, срывал банан с коричневыми пятнами, он обвинял в этом дым.
Но она жила недостаточно долго, чтобы помнить то время, когда проложили железную дорогу, хотя и слышала истории о ней. Именно тогда в Панаму хлынули люди, надеявшиеся найти золото и спешившие как угорелые в Верхнюю Калифорнию. По-видимому, существовало три основных способа попасть с Восточного побережья Соединенных Штатов на запад. Один из способов состоял в том, чтобы запрячь лошадь в повозку и проехать три тысячи миль по пересеченной местности, стараясь не сбиться с пути. Второй способ – в том, чтобы сесть на корабль в восточном порту, проплыть вдоль побережья Америки, обогнуть мыс Горн на самой южной оконечности, а затем вернуться на запад, в порт в Сан-Франциско. Этот маршрут был безопаснее, но на него уходило три месяца, что для людей, сгоравших от нетерпения, было очень долго. Третий путь пролегал через Панаму. Можно было отплыть из Нью-Йорка или Нью-Орлеана и двигаться прямо на юг, пока не упрешься в перешеек. Оттуда можно было продолжать путь пешком и на каноэ, преодолев пятьдесят миль по рекам, джунглям и суше, а достигнув другого берега, сесть на второй корабль, следующий через Тихий океан в Калифорнию, к манящему обещанию золота. Маршрут через Панаму занимал всего сорок дней.
«Вавилонское столпотворение» – вот как вспоминал то время отец Валентины. По его словам, каждый день прибывали лодки, а люди, слишком отчаявшиеся, чтобы ждать, пока их доставят на берег, прыгали за борт и шли в воде, держа рюкзаки над головами, словно странные морские существа. На суше они размахивали пистолетами, требуя, чтобы их накормили. Спасаясь от жары или дождя, они бесцеремонно врывались в дома людей и ложились спать на полу. Они крали мулов с ферм и запрягали их в повозки. Они входили в церковь и закуривали сигары от свечей, предназначавшихся для подношений святым. Они сплевывали в грязь табачную жвачку.
«Они с ума посходили от голода, – говорил ее отец. – Мы никогда еще не видели, чтобы люди так себя вели».
Ко времени рождения Валентины люди, жаждущие золота, все еще проезжали через Панаму, хотя прежнего хаоса уже не было. В конце концов североамериканцы проложили железную дорогу через свои обширные земли. И люди могли теперь безопасно пересечь всю территорию Соединенных Штатов всего за неделю. Движение через перешеек, естественно, замедлилось. Панама перестала быть проходным двором для североамериканцев.
В тот день, сидя в поезде на Гатун, Валентина то и дело убеждала себя, что город, переживший столько всего, сможет пережить и это, но, когда они с Хоакином сошли на платформу, представшее зрелище наполнило ее ужасом. Не вид самого города на западном берегу реки, который казался почти нетронутым – церковь со шпилем, дом священника рядом, контора дантиста, почта, различные магазины, жилые дома, белье, развешанное на веревках, – и даже не восточный берег с шестью стальными экскаваторами, высокими штабелями досок, палаточными лагерями и множеством построек, которых раньше там не было, – не это ее ужаснуло. Ее ужаснули деревья – сотни некогда таких пышных банановых деревьев на восточном берегу, там, где ее отец и другие люди выращивали овощи и фрукты. Все эти деревья были сожжены, от них остались только обугленные палки, торчащие из земли.
Они постучали в дверь, и им открыла Рената. Днем она обычно собирала фрукты на соседней ферме, но, поскольку они приехали субботним вечером, она была дома.
– ¡Hermana![23] – воскликнула Валентина и бросилась сестре на шею.
– Что вы здесь… – только и успела промямлить Рената.
– Мы к тебе в гости, – перебила ее Валентина и решительно прошла в дом.
Хоакин неохотно поцеловал ошеломленную невестку в обе щеки и проследовал за Валентиной.
Дом, стоявший на берегу реки, в ряду примерно дюжины ему подобных, выглядел таким же, каким его запомнил Хоакин, – стены из бамбука и глины, соломенная крыша. Войдя, он ступил на утоптанный земляной пол и, как всегда, поразился, каким просторным казался дом. По обеим сторонам проходной средней комнаты были спальни – одну раньше делили Валентина с Ренатой, в другой спали их родители. Впервые Хоакин как раз побывал в этом доме, чтобы познакомиться с родителями Валентины. Ее отец усадил Хоакина за стол, и посейчас стоявший в средней комнате, и спросил, каковы его намерения. Хоакин дал единственный разумный ответ на подобный вопрос:
– Жениться на вашей дочери, сеньор.
И отец Валентины, человек добродушный, улыбнулся. В тот день он отпустил Хоакина домой с благословением и связкой спелых желтых бананов.
Рената, к сожалению, тоже выглядела такой же, какой ее запомнил Хоакин: с широким лбом, потупленными глазами и несусветной линией роста волос, то ли слишком низкой, то ли слишком высокой, он никогда не мог решить, но явно не на месте. И как только они с Валентиной могли быть сестрами – вот уж поистине великая загадка мироздания.
Рената, все еще взбудораженная их неожиданным появлением, приготовила кофе, и они втроем сели за стол. Хоакин рассчитывал, что Валентина сразу же сообщит, зачем они приехали, но вместо этого она пустилась в воспоминания о жизни в родительском доме.
– А помнишь, эрмана, как у нас крыша протекла?
– Да. До сих пор видно, где заделано, – сказала Рената.
– Папа умел все починить, – добавила Валентина, поднимая благоговейный взгляд.
Кофе был таким горячим, что Хоакин обжег язык, но продолжал потягивать его, думая, что Валентина, видя это, возьмет с него пример, и чем скорее они допьют кофе, тем скорее приступят к делу – прочтут письмо, дадут совет – и, следовательно, тем скорее смогут вернуться на станцию и отправиться домой. Валентина, однако, так погрузилась в воспоминания, что почти не касалась кофе.
– А помнишь, как пахло рождественским утром, когда мама готовила тамале? И рон-понче[24], который я всегда норовила глотнуть. Мама так напивалась. Она целовала все подряд! Кастрюли, сковородки, дрова. Один раз она козла в переносицу поцеловала!
Валентина говорила и говорила – и в какой-то момент Хоакин тихонько придвинул к ней чашку кофе в виде тактичного намека, напоминания, не более того.
Однако это осталось незамеченным. Хоакин прокашлялся. Ноль внимания. Тогда он тронул женино колено под столом своим, но она от этого только вздрогнула и опрокинула чашку кофе. Валентина вскочила со смущенным видом, а Рената бросилась вытирать. Когда она сказала, что нальет Валентине новую чашку – то есть все начнется по новой, – Хоакин понял, что больше этого не вынесет, и подал голос:
– Так, где эта бумага, которую тебя просили подписать?
Рената посмотрела на него так, будто впервые увидела.
– Бумага, – сказал Хоакин с нажимом. – Мы бы сами хотели ее прочесть.
– Бумага про дом? – спросила Рената.
Разум его невестки, как давно заметил Хоакин, отличался остротой ложки. Ей требовалось время, чтобы вникнуть в суть дела.
– Да, – кивнул он, – она самая.
Рената прошла в спальню и, вернувшись через несколько секунд с листком бумаги, протянула его Хоакину. Валентина заглянула ему через плечо.
Язык письма был достаточно простым, но то, что в нем говорилось, было из ряда вон. Через шесть месяцев весь Гатун должен будет переехать. Каждый мужчина, женщина и ребенок, каждая лавка и каждая ферма должны будут перебраться на другой берег реки. Владельцы зданий должны будут демонтировать их, иначе их снесут. Тем, кто подпишет соглашение, комиссия истмийского канала покроет транспортные расходы.
Хоакин отложил бумагу. Пока они читали, Рената налила Валентине вторую чашку кофе и, как заметил Хоакин, подлила ему. Что ж, по крайней мере, теперь они понимали, как обстоят дела. Это уже что-то. Хотя смысл бумаги их не радовал, отнюдь.
– Тебе нельзя это подписывать, – сказала Валентина.
– Я не подписывала.
– Но Элиберто сказал тебе подписать?
– Да.
– Значит, он подписал?
– Скорее всего. – Рената смотрела на них широко раскрытыми тревожными глазами.
Валентина покачала головой:
– Поверить не могу. Гатун стоит на этом месте уже столько веков. Они это знают? А теперь что? Его сотрут с лица земли? Они ожидают, что за каких-то шесть месяцев мы перевезем все, что построили?
– Ну, не лично мы, – перебил Хоакин.
Валентина сверкнула на него глазами.
Он сказал со всей возможной мягкостью:
– Твоя сестра – да. Но не мы. Мы, любимая, живем в городе.
Хоакин уже подумал, что снова ляпнул что-то не то, поэтому немало удивился, увидев, как просветлело лицо Валентины.
– Точно, – сказала она.
– Что?
– Нам надо остаться здесь и бороться!
– Я этого не говорил.
– Но ты сказал, что мы живем не здесь.
– Так и есть…
– Значит, возможно, надо жить здесь.
Хоакин понял, к чему все идет.
– Но что это вообще значит – бороться?
– Я не знаю. Придумаем что-нибудь.
– Что ж, а нельзя нам придумать это в городе?
– А что потом? Снова возвращаться? Это как-то не очень разумно.
– Любимая, – Хоакин смягчил голос, – какую бы форму ни приняла эта, как ты говоришь, борьба, я думаю, мы сможем вести ее из города. В бою войска надо рассредоточить.
– Нет, в бою войска нужно стянуть туда, где от них больше пользы. Если мы будем бороться из города, это будет не то.
– Но где мы останемся?
– Тут. – Валентина обвела рукой комнату.
Тут? Хоакин задумался. В этом доме? Они втроем? Он взглянул на Ренату, так разинувшую рот, что в него можно было засунуть крутое яйцо.
– Валентина, – взмолился Хоакин.
Но Валентина, не обращая на него внимания, взглянула на сестру и сказала:
– Мы останемся в спальне мамы с папой, да? Мы тебя ничем не потревожим.
Хоакин перевел взгляд на Ренату, надеясь, что у нее хватит ума возразить, но она по-прежнему стояла как оглоушенная.
– А как же моя работа? – воскликнул Хоакин.
– Можешь поездом ездить, – ответила Валентина.
– Любимая, – начал Хоакин.
– Это только на время, – сказала Валентина.
– На какое?
– Пока не сможем что-нибудь с этим поделать.
– Но что мы вообще можем поделать?
– Я же сказала, пока не знаю.
Валентина смотрела, как муж проводит пятерней вниз по лицу, а потом сзади по шее. Она видела, что он старается держать себя в руках. Но ей было не привыкать. Двадцать четыре года назад она сделала выбор в его пользу. А теперь ждала, чтобы он сделал выбор в ее пользу. Ждала, чтобы он понял, что Гатун – это тоже она. Что хотя она жила теперь в городе, Гатун для нее оставался тем местом, где прошли ее детство и юность, где она ходила босиком по грязным улицам и знала их как свои пять пальцев, где она училась готовить, лазить по деревьям, спорить и любить, тем местом, которое сделало ее такой. Она надеялась, что он ее поймет и ей не придется объяснять все это.
Наконец Хоакин посмотрел на нее и сказал:
– Ну хорошо. На время.
Валентина улыбнулась:
– Ну конечно.