Омар лежал на спине с закрытыми глазами и дрожал. голова пульсировала болью. Когда он сжал пальцы, то почувствовал под собой гладкую простыню и понял, что все еще находится в больнице, хотя, как ни старался, не мог вспомнить, как сюда попал.

Последнее, что он помнил, – это как он отправился на прогулку после обеда, что делал каждый день, пока другие рабочие из его бригады дремали в тени. Он думал, что тоже мог бы отдохнуть, но с детства привык гулять в одиночестве, и ему нравилось видеть места и людей, расширявшие рамки его замкнутой жизни. Однажды, когда ему было восемь лет, он шел по дороге от дома, и его окликнула донья Руис со словами:

– Почему ты всегда тут ходишь, мальчик?

Отец предупреждал Омара сторониться доньи Руис. «Она может вынуждать людей на очень странные дела», – утверждал отец. «Это какие?» – спросил Омар. Но отец не стал уточнять, только сказал: «Держись от нее подальше».

Поэтому, когда она окликнула его в тот день, Омар не сразу ей ответил.

– Ты что, не говоришь? – спросила донья Руис. Она сидела у себя в патио перед домом, и на ней была длинная юбка, провисавшая между разведенными коленями. – Подойди поближе.

Омар стоял на месте.

– Ясно, – сказала донья Руис. – Отец наплел тебе небылиц. Что ж, твоего отца я знаю давно, и таких упрямцев еще поискать. – Она улыбнулась, словно они были сообщниками, и Омар почувствовал себя уверенней. – Подойди, joven[16].

Тогда Омар впервые в жизни ослушался отца. Он прошел через грязный двор, заросший сорняками, и приблизился к дому.

– Ты всегда бываешь здесь один, – сказала донья Руис, когда он оказался в патио. – В школу не ходишь?

Омар покачал головой.

– Я об этом не подумала. – Она повернула голову и взглянула на него искоса, как бы изучая, затем воздела палец и сказала: – Жди здесь.

Она медленно поднялась, вошла вразвалку в дом и вернулась с книгой в руке. Она подошла к краю патио.

– Читать умеешь?

Омар снова покачал головой.

– И об этом я не подумала. Ну что ж, тогда садись, ховен, сядь.

Омар сел на землю, а донья Руис прошаркала обратно к своему стулу. Она снова широко развела ноги и раскрыла книгу, положив себе на колени. А затем начала читать.

Омар не знал, что она читает, но ему нравился звук ее голоса. Ритмы того, что она читала, напоминали песню. По ее словам, это были стихи, написанные панамцем по имени Ансельмо Лопес, родом с высокогорья Чирики. Лопес был известен тем, что писал о великолепии природы, о солнце и деревьях. Одно стихотворение, прочитанное доньей Руис, было о кузнечике, чья ловкая грация описывалась так метко, что Омар был очарован.

Каждый день в течение недели Омар приходил к донье Руис, и она читала ему. Он сидел на земле, а она на своем стуле, и однажды, когда было так ветрено, что страницы книги трепыхались, как бы сильно донья Руис их ни прижимала, она с досадой перестала читать и сказала:

– А что, если бы ты сам это делал?

– Что?

– Я бы могла научить тебя читать.

– Но мне нравится вас слушать.

– Да ну. Это тебе понравится больше. Слушай.

Донья Руис перевернула книгу и провела скрюченным пальцем под словами, произнося их вслух.

– Видишь, каждая буква звучит по-своему.

Мало-помалу она научила его различать все буквы. Она показала ему, как буквы соотносятся со звуками. Затем – как располагать звуки рядом друг с другом, словно цепочку камешков, чтобы они звякали друг о друга, образуя новые звуки, которые образуют слова, которые образуют предложения, которые образуют страницы, которые одна за другой раскрываются у него в уме.

Когда же он это освоил, донья Руис принесла новую книгу.

– Библия, – объявила она. В этом издании, как она объяснила, за каждой страницей на испанском идет страница на английском. – В английский пока не вникай. Возьми с собой и читай по-испански, как будет время.

Омар не спешил взять книгу.

Донья Руис добавила:

– С ней тебе будет не так одиноко.

Омар все еще колебался.

– Я не скажу твоему отцу, – заверила донья Руис.

– Мне еще никто не дарил подарка, – сказал Омар.

Донья Руис улыбнулась с умным видом.

– Бери же. А как прочтешь каждое слово, приходи ко мне опять.

Омар держал книгу при себе. Днем он садился на нагретые солнцем камни и читал. Книга была в черном кожаном переплете с шероховатыми краями, а страницы – тонкими, как мембрана под яичной скорлупой. Он перелистывал их одну за другой и закладывал травинкой. Он понимал не все, что читал, и даже в то, что понимал, верил не всегда. Но продолжал читать. Иногда он сравнивал соседние страницы, по слову за раз, чтобы понять, какие из испанских слов, которые он узнал, совпадают с английскими напротив. Некоторые слова повторялись достаточно часто, чтобы он смог выучить их английские отражения. В итоге он стал пытаться проговаривать их по-английски, только не мог узнать, правильно ли произносит.

Несколько месяцев спустя, когда он прочел каждое слово по крайней мере по разу, Омар пошел обратно по той же дороге с книгой под мышкой. Донья Руис была у себя в патио, как будто ждала его.

– Я закончил, – сказал он.

Донья Руис перекрестилась и прошептала:

– En el nombre del Padre, y del Hijo y del Espíritu Santo[17].

Он подошел к патио, уже не так робея, и отдал ей книгу.

Она улыбнулась ему:

– Теперь тебе нужно что-то еще, а?

– Да.

Он думал, что она имеет в виду другую книгу, но она сказала:

– Bueno[18]. Я старею, дело такое. Что легко давалось в молодости, теперь не тут-то было. Мне иной раз надо забрать что-то в городе. Раньше я сама ходила, а теперь далековато. Вот бы ты иногда бегал в город, приносил мне что надо.

Так Омар начал время от времени совершать самостоятельные прогулки в город. На то, чтобы дойти туда и обратно, у него уходило полтора часа. Донья Руис посылала его с листочками бумаги, которые он должен был передать тому или иному человеку. Она научила его нескольким фразам на английском на случай, если что-то пойдет не так. Что-то шло не так чаще, чем он ожидал, – он терял бумагу, или человек, читавший ее, не мог разобрать почерк доньи Руис, или он сворачивал не туда, – и, когда ему приходилось говорить по-английски, белые мужчины, к которым он обращался, бывали всегда ошарашены. С какого-то момента Омар стал ходить в город, даже если донья Руис и не просила его об этом. Он не посещал ни рынок, ни корриду. Он ходил в места скопления американских иммигрантов – железнодорожные вокзалы и отели, – слушал их беседы и записывал то, что они говорили. Так он мало-помалу учился английскому. Дома он отрабатывал произношение, разговаривая с лягушками и бабочками, и даже по ночам шептал сам себе предложения – достаточно тихо, чтобы его не услышал отец, который, как он понимал, этого не одобрил бы. После чего возвращался в город и усваивал новые слова. Когда американцы видели его, они часто бросали на него недовольные косые взгляды, но Омар обнаружил, что, если вести себя тихо и держать руки в карманах, на него никто не будет обращать особого внимания.

Так он и ходил с тех пор. Тихо, засунув руки в карманы. Так он и гулял после обеда по Империи, где, как заметил Омар, гуляли не только американцы, но и представители всех наций на земле. Здесь никто не смотрел на него косо, потому что в своей рабочей одежде и ботинках он был одним из них. Его отец недолюбливал всех этих людей, наводнявших Панаму, но Омар испытывал гордость оттого, что все они приехали в его страну, и иногда он набирался смелости и улыбался им или приподнимал шляпу, надеясь, что они почувствуют себя желанными гостями в городе, который он называл своим домом.

Теперь, лежа в больнице, он вспомнил, что шел по улице мимо маленькой пекарни, и, хотя обычно с удовольствием глазел на сладкие десерты в витрине, на этот раз у него было неспокойно в животе после обеда, и его стало подташнивать. Внезапно закружилась голова. Он увидел через улицу пожилую женщину, сидевшую в кресле-качалке за шитьем, и вдруг она поплыла в сторону вместе с качалкой.

А дальше все, что мог вспомнить Омар, было настолько чудное, что он сомневался, не померещилось ли ему. Он помнил голос девушки, певшей ему.

| | | | | |

Дежурный врач, доктор Пьер Рено, приехавший из Франции в Панаму вопреки советам почти всех, кого он знал, делал обход. В правом кармане брюк он держал гладкий камень аметистового цвета и потирал его на ходу. Однажды он нашел этот камень во время прогулки вдоль реки Индруа и с тех пор верил, что он приносит удачу. За все годы, что он занимался врачебной практикой и носил его с собой, камень ни разу не подвел его.

Пьер жил в Панаме чуть больше года и работал в Анконской больнице. Была еще одна больница при Атлантическом вокзале в Колоне, но Анконская считалась главной. Она представляла собой обширный комплекс из палат, кухонь, туалетов, общежитий медсестер и домиков врачей, соединенных переходами. Сами палаты различались в зависимости от заболевания, пола и расы пациентов или по всем трем признакам. Пьера не отпускало безотчетное чувство, что его по неведомой причине приставили к палате для цветных.

Конечно, до него в Панаме побывало множество французов. Лет двадцать семь тому назад они приехали сюда, чтобы построить собственный канал. Пьер, который в то время был подростком, не интересовался подробностями, но он, как и все, знал, что попытка закончилась грандиозным провалом. Французы потерпели крах. Так, во всяком случае, об этом говорили. Пьер хотел по-своему исправить такое положение, доказать, что француз в Панаме – и тем более такой одаренный француз, как он, – может добиться успеха. Но с того самого дня, как приехал, он застрял в палате для цветных и до сих пор ломал голову, почему так вышло. Конечно, жизнь есть жизнь, пациент есть пациент, конечно, конечно, и он будет делать что положено, но тем не менее такое назначение было деморализующим и задевало гордость Пьера.

В американских отделениях, расположенных в самых красивых местах, можно было выйти на большие застекленные веранды, окруженные яркими бугенвиллеями и ароматными розовыми кустами, и полюбоваться видом, простиравшимся до Панама-Сити. По крайней мере, так он слышал. По словам его коллег, это было захватывающее зрелище. По их словам, это был лучший вид во всех тропиках.

В палате, где работал Пьер, палате № 13, не было ни застекленной веранды, ни вида из окна. Помещение было длинным и узким, вдоль стен стояли металлические кровати, и на каждой из них кто-нибудь лежал. Несчастные люди. Кого ни возьми. Они лежали, скрючившись на боку, задыхаясь от жажды, кашляя кровью.

Год назад, когда Пьер только приехал сюда, главной проблемой была желтая лихорадка. Каждый, подхвативший хоть малейший насморк, боялся, что он заразился и непременно умрет. И они умирали тысячами. К счастью, желтая лихорадка больше не угрожала Панаме, в значительной мере благодаря усилиям полковника Уильяма Кроуфорда Горгаса, седовласого военного врача, которого, похоже, любили все, включая и Пьера.

Пьер однажды ужинал с Горгасом в компании примерно двадцати других мужчин и их жен. Пьер помнил, что им подали изумительное каре ягненка, хотя вино к нему оставляло желать лучшего. Расстроило его лишь то, что за ужином ему не удалось пообщаться с Горгасом, но даже издалека он нашел его человеком добродушным и обаятельным.

Много лет назад, как всем было известно, Горгас сумел победить желтую лихорадку в таком рассаднике заразы, как Гавана, и присоединился к Панамскому проекту с самого его начала с твердым намерением добиться того же. Его первым распоряжением было немедленно опорожнить все открытые емкости с водой, поскольку именно в них предпочитали откладывать яйца комары вида Stegomyia fasciata, переносчики желтой лихорадки. По всей обозначенной территории опорожнили каждое блюдце, бочонок, банку и цистерну. В церквях каждый день меняли святую воду для мытья пальцев. Всю воду, которую нельзя было вылить, – лужи или дождевую воду в складках листьев – поливали маслом, чтобы извести личинок, которые могли там находиться. Вскоре повсюду стали появляться бригады фумигаторов – они заклеивали окна и двери полосками газет, расставляли в домах и магазинах емкости с серой и поджигали их, чтобы дым мог задушить каждого комара, оказавшегося поблизости. Отдельные бригады целыми днями устанавливали сетки на окна в каждом американском здании, что само по себе, как слышал Пьер, требовало бюрократической борьбы. Но Горгасу это удалось. К концу 1906 года желтая лихорадка была практически ликвидирована.

Теперь перед Горгасом стоял новый вызов – малярия, – и здесь вопросов было больше, чем ответов.

Малярию распространял другой вид комаров, Anopheles, повадки которого предсказать было сложнее. Вместо того чтобы собираться вблизи жилищ человека, они предпочитали летать и размножаться на природе. Их укус вызывал такой слабый отек и зуд, что часто люди не придавали ему значения – а стало быть, не могли сообщить об этом, – пока не заболевали, что усложняло отслеживание очагов заражения. Кроме того, личинки Anopheles могли выживать часами даже под слоем масла, а это означало, что, как бы усердно ни работали бригады фумигаторов, малярия не прекращалась.

Главной надеждой на решение проблемы малярии стал человек по имени Джон Освальд, которого, по слухам, попросил приехать сам Горгас. Пьер мало что знал об Освальде, за исключением того, что, по-видимому, никто на свете не понимал Anopheles так, как он. Говорили, что он приехал в Панаму, чтобы внедрять новые инициативы, которые наконец приведут к искоренению малярии. Пьер знал, что если ему это удастся, если он так хорош, как о нем говорили, то его имя навсегда войдет в учебники истории вместе с именем Горгаса.

Как врач Пьер искренне надеялся, что это возможно. Симптомы малярии, которые он увидел своими глазами, его потрясли. Лихорадка и озноб были настолько сильными, что иногда больничные кровати ходили ходуном, стуча ножками об пол. Единственным известным средством от малярии был хинин, жидкость настолько горькая, что медсестры смешивали ее с виски, чтобы смягчить вкус, но это мало помогало. К тому же на многих хинин не оказывал особого воздействия – в конце концов людей настигала смерть.

Конечно, знакомство со смертью и болезнями было частью его профессии, но до приезда в Панаму Пьер никогда не видел их в таком количестве. Людей, изувеченных обвалами; людей, искалеченных экскаваторами; людей, чьи ноги отрезали несущиеся поезда; людей, обожженных электрическими проводами; людей, упавших со скал; людей, упавших с мостов; людей, упавших с кранов. Как-то раз в отделение пришел мужчина с лодыжкой, распухшей до размеров кокоса, и сказал, что его укусила десятифутовая змея, когда он пробирался через кусты. Пьер был единственным врачом в палате, и, пока он стоял, думая, что делать, медсестра поспешила к пациенту и наложила жгут ему на икру. C’est dommage[19]. Через два часа несчастный скончался.

В обязанности Пьера входило оказывать помощь каждому прибывшему, чтобы как можно скорее вернуть их к работе. Конечно, несмотря на все его усилия, спасти удавалось не каждого. Для таких случаев на заднем дворе больницы лежали штабеля гробов. Пьер знал, что шестьюдесятью годами ранее, когда американцы строили железную дорогу через Панаму, среди рабочих – выходцев из Китая и Индии – погибало так много людей, что железнодорожная компания, не имея места, чтобы похоронить их всех, собирала тела и отправляла в медицинские школы для исследований. Однако в эти дни умерших помещали в простые сосновые гробы и грузили в поезда. Если умершие были белыми, поезда отвозили их на зеленое кладбище в Анконе. Если они были цветными, их отправляли в местечко под названием Манки-Хилл[20].

Доктор Пьер Рено взглянул на лежащего перед ним юношу – уроженца Панамы, с удивлением отметил он, – который прибыл в то утро пассажирским поездом. У него была малярия. Пьер потер свой камень.