Сын Франсиско, Омар, несколько дней не показывался дома. это было нетипично.
В первую ночь Франсиско вышел на грунтовую дорогу перед домом и стал ждать его, скрестив руки на груди, потом разжал их и снова скрестил, с нетерпением прислушиваясь к шагам в темноте. Он слышал пение сверчков в траве и шелест океана, но ничего похожего на приближение сына. Луна скрылась за облаками. Через некоторое время, совершенно измотанный, с трудом передвигая ноги, Франсиско вернулся в дом, зажег свечу и уселся ждать на жесткий деревянный стул. Он так и заснул, откинув голову на спинку, а когда проснулся утром от крика петухов, то почувствовал боль, начинавшуюся от макушки и расходившуюся до позвоночника между лопатками. Он попробовал потянуться, но боль только усилилась. Он потер шею пальцами, но тщетно. Он медленно встал и побрел в спальню Омара в задней части дома. Сына там не было. Франсиско снова вышел на улицу, теперь под яркое палящее солнце, и снова встал на дороге, вглядываясь в даль. Дорогу, слякотную в это время года, окаймляла высокая трава и низкорослые фруктовые деревья, но слякоть оставалась с вечера нетронутой. Их дом был единственным в округе так близко к заливу. Больше никто не ходил этой дорогой. Если бы Омар заглядывал ночью домой, он бы оставил следы.
Франсиско поплелся в дом. Он мог бы простоять на улице весь день, но что бы это дало? У него была работа, которая ждала его: поймать и продать рыбу. Он подумал, что мог бы отправиться на поиски сына, но как? Бесцельно бродить по полям и городским улицам, выкрикивая имя Омара? Отправиться в Ла-Боку[9] в надежде найти потерявшегося мальчишку среди тысяч мужчин? И то и другое было бы бессмысленно, а что касается Ла-Боки, то ему там делать нечего. «Ла-Бока» – так Франсиско мысленно называл канал: пасть, зияющая дыра, жадно поглощающая все на своем пути. Как сказал его герой, великий Белисарио Поррас[10], Соединенные Штаты поглощали Панаму. А Франсиско не хотел быть проглоченным. Не хотел соваться на вражескую территорию вместе с этой оравой понаехавших. И то, что его сын проделывал это изо дня в день, было для него тяжким унижением, едва выносимым позором.
Следующим утром Франсиско вышел в море и занялся тем, чем занимался всю свою жизнь, – ловлей рыбы. Тем же самым до него занимался его отец, и Франсиско считал это одной из самых почетных профессий. С тех пор как люди пришли в эти края, они ловят рыбу в здешних водах, реках и морях. Само название Панама значит «много рыбы».
Франсиско отвязал лодку от колышка, торчавшего между двух валунов на берегу, и забрался внутрь. Он оттолкнулся от берега и стал бороться с порывистыми, резкими волнами, пока не отплыл достаточно далеко, чтобы забросить в воду сеть, а затем начал медленно грести. Лодка покачивалась. Утреннее небо розовело. Гребя, он смотрел на свои руки, на пальцы, которые уже не работали так проворно, как раньше. Они были жесткими и непослушными. Прямо как он сам, подумал Франсиско. С недавних пор пальцы болели, когда он сжимал весло. Куда подевался Омар? Почему не приходил домой? С ним что-то случилось? Франсиско попытался выбросить эту мысль из головы. Возможно, он зря волновался. В конце концов, Омар уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения, что ясно дал понять отцу. Возможно, он нашел себе новое жилье и решил жить один, а ему не сказал. Ничего удивительного, ведь они не разговаривали уже целых шесть месяцев. Так что, возможно, в этом и было дело – он просто перебрался на новое место. И все же Франсиско чувствовал, как отчаянно, словно колибри, бьется сердце у него в груди. Он вздохнул и посмотрел за борт лодки на глубокую мутную воду, подернутую рябью. Каждый день, что он сидел вот так в одиночестве, он вглядывался в воду, пытаясь увидеть дно и все свои потери. Но того, что он хотел увидеть, там не было.
Городской рыбный рынок примыкал к другому, более крупному рынку, где продавали птицу и фрукты. Каждый день после того, как Франсиско вытягивал сеть с уловом, он подплывал к причалу, привязывал лодку и вытаскивал на сушу мешок. Он нес его сквозь вонь и шум другого рынка, пока не добирался до рыбного, где ставил на землю и тащил по скользкому, залитому кровью полу к прилавку единственного торговца, с которым имел дело, некоего Хоакина, который жил в городе и, как выяснил Франсиско, платил лучше всех.
Хоакин был похож на медведя, с широкими покатыми плечами и шеей шириной с голову, но самой яркой его чертой была улыбка, обычно игравшая на лице. К тому времени Франсиско вел с ним дела уже почти двадцать лет, и, хотя улыбка временами исчезала, она каждый раз возвращалась.
– Друг мой! Как дела? – спросил Хоакин подошедшего Франсиско.
Франсиско ничего не ответил, и Хоакин нагнулся, вглядываясь ему в лицо.
– Ужасно выглядишь, – сказал Хоакин.
– Мне не спалось.
Хоакин похлопал по прилавку перед собой.
– Вываливай сюда. Надеюсь, рыба сегодня выглядит получше тебя.
Утренний улов в основном состоял из трески и горбыля да одного омара, затесавшегося невесть каким образом. Полумертвые рыбы упорно держались за жизнь и, когда Франсиско высыпал их на прилавок, затрепыхались.
Хоакин стал перебирать их голыми руками.
– А что тебе не спалось? – спросил он. – Сны плохие снились?
– Нет.
– Нет? Как и мне. Мне плохие сны никогда не снятся. И хорошие тоже. Когда я сплю, я сплю. Другое дело, Валентина. У жены такие сны бывают, среди ночи просыпается. Но хуже всего, что она будит меня и рассказывает их, будто кто-то нам велел делиться снами. Я люблю жену, ты знаешь, и мы много чем делимся, но я не считаю, что нам надо делиться еще и этим. Так и хочется сказать: женщина, дай поспать!
Франсиско кивнул. Он знал, что Хоакин любит поговорить.
– Один раз ей приснилась лошадь, пытавшаяся скакать с обрубленными по колено ногами, и она проснулась вся в слезах. Рассказывает мне и приговаривает: «Разве не грустно?» Я ее урезонил, что это не всамделишная лошадь. Но какое там. Лучше бы я этого не говорил. То она грустила о приснившейся лошади, а то взъелась на меня, что я не грущу с ней о приснившейся лошади. Мы битый час ругались из-за этого! – Хоакин покачал головой. – А с недавних пор ей снятся плохие сны о доме. Дом исчезает в клубах дыма, дом пожирают тараканы. Я ведь говорил тебе, ходят слухи, что всех в ее городке заставят переселиться? Всех! Даже ее сестру, которая до сих пор в родительском доме живет.
Франсиско снова кивнул. Хоакин сто раз ему рассказывал, что североамериканцы хотят возвести плотину в Гатуне, из-за чего всем жителям грозит выселение.
– Да, ну так вот, я стараюсь не судить. Почему ее сестра вообще живет в этом доме? И ведь одна живет! Почему до сих пор замуж не выйдет? Можешь не отвечать. Мне понятно почему; ты бы ее видел, тоже понял бы. Но должен же быть где-то мужик, которому по барабану, как она выглядит. – Хоакин усмехнулся. – Как я сказал, я стараюсь не судить. И я, конечно, понимаю, что она привязана к дому, в котором выросла. Что до меня… Я был в том доме, и, если между нами, мне милей мое городское жилье. Но я все равно понимаю. Им дорог этот дом – и ей, и Валентине. У них воспоминания. Думать о том, что он будет заброшен, что его снесут… – Хоакин покачал головой. Все это время он перебирал рыбу и наконец перестал. – Извини. Давай поговорим о чем-нибудь повеселей. Как твой мальчишка? Я что-то почти не слышу о нем в последнее время.
Франсиско скривился. Меньше всего ему хотелось говорить об Омаре.
– Ау, ты меня слышал? Я спросил, как твой мальчишка? Что он поделывает в эти дни?
Франсиско оглядел рынок, думая, как бы сменить тему, но все, что он увидел, – это торговцев, разговаривавших с покупателями, все кругом были чем-то заняты. Голоса смешивались в воздухе с солоноватым рыбным запахом.
– Ты уже научил его ловить рыбу? – спросил Хоакин.
– Нет.
– Нет? Сколько ему уже?
– Семнадцать.
– Так чего ты ждешь?
Несколько лет назад Франсиско взял сына с собой на рыбалку. Он не всегда понимал, как быть хорошим отцом, как направлять мальчика, но он умел ловить рыбу и, во всяком случае, мог передать это сыну. Однако пробный выход в море не оправдал ожиданий. Едва они оттолкнулись от берега, Омара сковал страх, и он сидел, вцепившись в борта лодки, а когда Франсиско попросил его развернуть сеть, лежавшую у него в ногах, Омар умудрился каким-то образом напрочь ее спутать. У Франсиско ушло целых десять минут, чтобы привести ее в порядок. И когда наконец он это сделал, то показал Омару, как крепить сеть к борту лодки, – это был простой узел, но даже с ним Омар справился с трудом.
– Расслабься, – сказал Франсиско со смутным беспокойством.
Возможно, мальчик не годился для рыбалки. Однако когда плохо привязанная сеть соскользнула в океан, Франсиско заподозрил истинную причину страха Омара. Вода обладала силой, и Омар имел с ней связь, о которой не подозревал. И все же казалось, что мальчик каким-то образом это чувствовал. Франсиско быстро выхватил сеть, пока она не ушла под воду, и, присев на корточки, поднял ее и сказал:
– Видишь? Все в порядке.
Но Омар сидел не шевелясь и, казалось, еле сдерживал слезы. Напряжение не отпускало его, пока они не ступили на сушу. К тому времени Франсиско уже точно знал, в чем дело. Не желая подвергать Омара мучениям, которые были выше его понимания, он не стал просить сына снова отправиться на рыбалку.
– А может, все едино, – сказал Хоакин, не придав значения молчанию Франсиско.
– Что?
Хоакин принялся взвешивать рыбу, продолжая говорить:
– Знаешь, сколько раз я звал сына, Орасио, показать ему рынок, преподать свою профессию? Но всякий раз, как я заговорю об этом, он отказывается. «Мир меняется, – говорит. – Есть вещи поважнее рыбы». Конечно, в его словах есть правда. Мир на глазах у нас меняется, так ведь? – Хоакин нахмурился на треску, которую положил на весы. – Эта не годится. Могу взять на корм собакам, если за так отдашь.
Франсиско взглянул вопросительно.
– А чем она плоха?
– Цвет негодный.
Хоакин схватил рыбу за хвост и швырнул подальше. Проскользив по полу, она стукнулась о стену. Тут же ее окружили три собаки, и началась возня.
Хоакин ухмыльнулся.
– Будет им угощение. – Он положил на весы очередную рыбу и продолжил: – Проблема молодежи в том, что они нас не слушают. Они думают, что, прожив на этом свете вдвое меньше нашего, понимают вдвое больше.
Хоакин почти закончил взвешивать. Всего было, по подсчетам Франсиско, семнадцать рыбин, без учета той, что досталась собакам. Семнадцать рыбин должны были потянуть на тридцать пять центов – плюс-минус достаточно, чтобы прожить еще один день. Конечно, Омар теперь тоже зарабатывал, но Франсиско считал эти деньги «кровавыми», и даже если бы Омар предложил оплатить часть их расходов – например, кофе и хлеб, – Франсиско отказался бы.
Хоакин положил на весы последнюю рыбу. И бросил с довольным видом в лоснящуюся кучу к остальным. На полу под столом собиралась розовая лужица крови.
– Сегодня восемнадцать, друг, плюс омар, – сказал Хоакин. Он отсчитал монеты и протянул их Франсиско.
– Так чем он будет заниматься? – спросил Франсиско.
– Кто?
– Орасио.
Хоакин закатил глаза.
– Я не знаю. Он зарабатывает там и сям, но у него нет такой работы, на которую можно положиться. Ничего постоянного, понимаешь? Валентина говорит мне, если он не проявляет интереса к рыбному рынку, это еще не значит, что все потеряно. Он все же мог бы найти приличную работу. Лишь бы только не подался к янки, на канал, такое мое мнение.
Хоакин фыркнул.
У Франсиско вспыхнуло лицо. Но он молчал.
– Дети, – сказал Хоакин. – Что тут поделаешь?
Франсиско медленно кивнул. Но, стоя там, он чувствовал себя неуютно, как будто Хоакин знал что-то темное и постыдное о нем или, во всяком случае, об Омаре, что, в свою очередь, бросало тень на него, и внезапно ему захотелось уйти, скрыться от его пристального взгляда.
Он собрался уходить. Хоакин прокричал ему вслед:
– До завтра, пайса[11]!
Но Франсиско, охваченный жгучим унижением, ничего не сказал в ответ. А когда одна из собак, черно-белая дворняга, подошла и стала обнюхивать его ноги, Франсиско отпихнул ее с такой силой, что она взвизгнула, и до конца дня его грызла совесть.
Двадцать лет назад Франсиско впервые увидел Эсме, стоявшую на площади перед Кафедральным собором Мехико. На ней было ярко-лиловое платье с гофрированным верхом и юбкой до земли. Волосы цвета воронова крыла были расчесаны на прямой пробор и собраны в тугой пучок на затылке. Франсиско тогда было двадцать два года. Ему и раньше встречалось много эффектных женщин, но не таких, как Эсме, – даже с расстояния, разделявшего их, он был уверен, что никогда еще не видел таких темных, глубоко посаженных глаз в обрамлении столь же темных ресниц, похожих на крылья летучей мыши. А под внешним краем левого глаза у нее была родинка, похожая на каплю чернил, как будто темнота разлилась и оставила свой след.
Франсиско был заворожен. Он не мог отвести от нее глаз. Эсме разговаривала с подругой на площади и, заметив, что Франсиско пялится на нее, повернула голову и встретилась с ним взглядом. Франсиско почувствовал, что дрожит. Темнота ее глаз нахлынула на него. Ее подруга тоже обернулась, но Франсиско не замечал ее. Все, кроме Эсме, исчезло. Он видел лишь ее, блаженно отъединенный от остального мира.
День был пасмурный, в небе клубились тучи, обещая дождь. Франсиско шел по площади, как по маслу. Он едва чувствовал, как его ноги касаются земли. Подойдя к Эсме, он сказал:
– Прошу прощения. Меня зовут Франсиско. Я был бы рад познакомиться с вами. – Он протянул руку.
Она не подала ему руки и не назвала имени. Она пахла как цветок. Он повторил свои слова:
– Прошу прощения. Меня зовут Франсиско. Я был бы рад познакомиться с вами.
Она не сводила с него своих темных глаз, и он чувствовал себя словно в трансе. В глубине этих глаз таилось какое-то волшебство. Ее подруга хихикнула. Тогда Франсиско осознал, что все еще держит руку в воздухе. Он попытался опустить ее, но тщетно. Его рука просто не двигалась. Ощущение было такое, будто она окаменела. Разве такое возможно? Поддавшись панике, Франсиско опустил глаза, чтобы вырваться из-под взгляда Эсме. Тут же его рука свободно упала. Он пошевелил пальцами, убеждаясь, что они работают. Затем потряс рукой и покачал головой, недоумевая, что с ним такое.
Боясь снова поднять глаза, Франсиско попятился, развернулся и поспешил через площадь. Он нырнул в переулок и прижался спиной к прохладной стене. Через минуту он выглянул из-за угла, но ни девушки, ни ее подруги уже не было видно.
Это был просто сон. Не иначе. Так говорил себе Франсиско в последующие дни. Безумие думать, чтобы женский взгляд мог обездвижить его или хотя бы часть его. Он был человеком, жившим в физическом мире. Он признавал лишь то, что мог взять в руки. Он верил в реальность того, что мог почувствовать носом, языком, ушами, глазами. Все прочее – мистика, вера и главным образом магия – мало его трогало.
Чуть дальше по дороге от его дома, примерно в полумиле, жила одна женщина, донья Руис, утверждавшая, что может видеть будущее, что судьбу человека можно определить по складкам вокруг рта и что она общается с умершими. Люди приезжали к ней со всего города, и однажды, после пожара 1894 года, оставившего без крова пять тысяч человек, в ее услугах нуждалось так много людей, что очередь к ней растянулась по длинной грунтовой дороге до маленького домика Франсиско. Франсиско подошел к шеренге несчастных и стал рассматривать их одного за другим: женщину с золотым кольцом в носу; мужчину, стоявшего, обкусывая ногти; женщину, державшую за руки двух детей, доходивших ей до колен. Очередь тянулась и тянулась. Он с жалостью смотрел на людей, а когда некоторые из них оборачивались к нему и спрашивали, что он делает, он смеялся. Что он делает? Что они делают, кроме как впустую тратят свое время? Даже после того, как донья Руис прошлась вдоль очереди и крикнула ему, чтобы он оставил в покое ее добропорядочных клиентов, Франсиско рассмеялся. Даже после того, как донья Руис скосила глаза к носу, плюнула на траву и сказала: «Увидишь еще», даже после того, как он увидел на своем участке пять дохлых лягушек брюхом кверху, а его лучшая несушка перестала квохтать и околела, Франсиско просто пожал плечами. Другие могли бы подумать, что здесь не обошлось без магии, но он-то знал, что это не так. На той неделе шел такой сильный дождь, что лягушки просто утонули, а несушка… ну, она и так была старой.
Но та девушка заставила Франсиско пересмотреть свое отношение к таким вещам.
Он вернулся на площадь на другой день в то же время, надеясь снова увидеть ее. Он встал на том же самом месте и смотрел в ту же сторону, но она так и не появилась.
А потом однажды, когда он рыбачил в лодке, он увидел чуть поодаль другую лодку. В этом не было ничего необычного. В тех водах рыбачили, разумеется, и другие мужчины. Что было странно, отчего у Франсиско перехватило дыхание, так это то, что лодка приближалась к нему, и, когда между ними оставалось футов тридцать, он увидел в лодке ту самую девушку. На этот раз на ней было простое белое платье, но ее волосы цвета воронова крыла, как и прежде, были собраны в пучок на затылке и блестели на солнце, словно стекло. Франсиско помахал ей, но она не помахала в ответ. Франсиско быстро вытащил сеть и с колотящимся сердцем поплыл к ней. Утро было ясным и безоблачным. Он подплывал все ближе и ближе… и вдруг ему показалось, что он проплыл прямо сквозь нее. Он оглянулся через плечо, но теперь там была только открытая водная гладь. Он поворачивался во все стороны, но девушки нигде не было. Хотя он видел ее всего мгновение назад! Франсиско перегнулся через борт своей лодки и уставился в воду. Может быть, ее лодка перевернулась? Или затонула? Это казалось невозможным, но что еще оставалось ему думать? Франсиско, озадаченный, присел на корточки. Только что она была там и исчезла. Он что, сходит с ума? До сих пор он был абсолютно здравомыслящим человеком. Казалось, что эта женщина, кем бы она ни была, околдовала его, словно одного взгляда в ее глаза было достаточно, чтобы он стал сам не свой.
В следующий раз, прежде чем увидеть, он ее учуял. Он был на рыбном рынке, продавал свой улов, а перед ним стоял Хоакин в запачканном фартуке, засунув руки в карманы, и смотрел, что принес Франсиско. Молодые люди были знакомы не так давно и провели всего несколько сделок. Когда Франсиско в тот день открыл мешок, оттуда вырвался не соленый резкий запах рыбы, а тонкий мучнистый аромат.
– Чуешь, пахнет? – спросил он.
– Что пахнет? – сказал Хоакин. – Рыба?
– Нет.
– Потому что, если рыба уже попахивает, я не стану покупать ее.
– Не рыба, – сказал Франсиско, вдыхая сладкий аромат. – Чем-то… как цветами.
– Цветами? – сказал Хоакин. – Мы на рыбном рынке, друг, а не в поле!
Франсиско, все еще державший мешок открытым, чтобы Хоакин мог оценить мясистость и блеск рыбы, обернулся через плечо. Мучнистый аромат усилился. Рынок был переполнен. На поддонах и столах лежала сырая рыба, с которой капала на землю морская вода и кровь. Кругом бродили торговцы. Франсиско все вертел головой, пытаясь определить источник сладкого запаха, и наконец увидел на другом конце рынка темноглазую девушку, преследовавшую его во снах. Он тут же выронил мешок.
– Эй! – воскликнул Хоакин. – Куда это ты? Мы еще не закончили.
Франсиско шел быстро, боясь, чтобы незнакомка не исчезла, едва он доберется до нее, как это случилось на воде, но вот он уже был в нескольких футах от нее, а она стояла на месте, и, когда он приблизился к ней, она посмотрела на него с тревогой. Он остановился прямо перед ней. Мучнистый аромат стал сильнее. Франсиско протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, просто чтобы убедиться в ее реальности. Она нахмурила темные брови и отдернулась.
– Простите, – сказал он. – Я хотел посмотреть… – У него хватило ума остановиться и прокашляться. – Прошу прощения. Меня зовут Франсиско. Я был бы рад познакомиться с вами.
Как и тогда, на площади, девушка стояла неподвижно, бесстрастно. Как и тогда, на площади, Франсиско был сам не свой, но тоже стоял неподвижно. Только теперь он приписывал ей такую власть над собой – хотя в действительности она ничего не сделала, – что почти боялся ее. Почти. Однако на этот раз не стал убегать.
– Если позволите, – сказал он, – я сочту за честь пригласить вас на прогулку.
Он ждал, глядя ей в глаза, вдыхая аромат цветов, и его сердце билось с неистовством морского ветра.
Эсме посмотрела ему в глаза и обнаружила, к своему удивлению, что он не спешил отводить свой взгляд. Сначала, когда он направлялся к ней через рынок, она не узнала его, но теперь – да, она вспомнила его лицо. Он был симпатичным. С крепким подбородком и темными глазами под тяжелыми веками. Глядя на него, она подумала о том, что всю ее жизнь мужчины боялись ее, как пугливые полевые мыши. Мужчины на нее смотрели и глазели, но она научилась не обращать на них внимания, потому что дальше этого обычно никто не заходил. Какое-то время они на нее глазели, а потом резко отводили взгляд, тряся головами, как будто у них звенело в ушах или мутилось в голове, а они пытались разогнать это марево. Мужчины посмелее, поглазев на нее, говорили какие-нибудь банальности, и Эсме обнаружила, что, если она никак не реагировала, это так их пугало, что они бросались наутек. Ошеломленная и разочарованная, она смотрела им вслед. Мужчины были трусами. Время от времени она разглядывала себя в оконном стекле, когда солнце светило под углом, чтобы увидеть то же, что видят они. Но сколько бы она ни смотрела, она видела всего лишь девушку с темными глазами и длинным орлиным носом. Она не видела того, из-за чего мужчина мог бы убежать от нее в страхе. И все же они убегали. И больше она их не встречала. Ни у кого не хватало смелости подойти к ней снова, и ни у кого за все ее восемнадцать лет не хватило дерзости пригласить ее на свидание должным образом. Ни у кого, до этих самых пор.
Сватовство оказалось несложным, учитывая обстоятельства. Семья Эсме, как выяснил Франсиско, происходила из горной области Верагуас. «Беспокойный народ», – решил про себя Франсиско. Подъемы и спады были у них в крови, их жизнь – сплошные взлеты и падения. И он не ошибся. Эсме была женщиной переменчивой, непредсказуемой до самого конца. В один день Франсиско видел, как она стоит у плиты и помешивает в кастрюле санкочо[12], мило улыбаясь и что-то напевая, а на следующий день она запиралась в ванной и плакала или сидела на стуле, уставившись в пол, и что бы Франсиско ни говорил и ни делал, ничто, похоже, не могло ее вытащить из этой трясины. Он прижимался ухом к двери ванной и слышал, как она плачет, но, когда стучал, она не отвечала, даже не говорила ему уходить. Когда она сидела, уставясь в пол, он брал стул и садился рядом с ней, надеясь, что она поднимет на него глаза, но напрасно.
То были темные полосы. Озеро ее души разливалось, затопляя Эсме, и, хотя Франсиско протягивал ей руку помощи, она не могла или не желала взять ее. В такие дни лучше было просто оставить ее в покое. В конце концов, через несколько часов или в крайнем случае через несколько дней она как будто пробуждалась и возвращалась к нему. Таким образом, общение с Эсме требовало определенной сноровки. Франсиско усвоил, что надо лишь набраться терпения – и она к нему обязательно вернется.
Когда же это случалось, Эсме, выйдя из темноты, излучала удивительный свет. Франсиско никого не знал, кто смеялся бы как она – до того заливистым смехом, что иногда она хрюкала и не смущалась этого. Ни с кем еще он не чувствовал себя так, как с ней, – таким восприимчивым, таким бесконечно живым. С ней он испытывал такое счастье, которое казалось совершенно несоизмеримым со всем, что он знал, и он иной раз одергивал себя и спрашивал: «Так это и есть счастье? Ведь это оно самое?» – просто чтобы убедиться. Другими словами, он упивался ею, и, к удивлению Франсиско, она, казалось, не в меньшей мере упивалась им.
Однажды ночью, когда они лежали в постели и Франсиско целовал Эсме в плечо, подбираясь к шее, она пробормотала:
– Единственный…
– Что «единственный»? – спросил Франсиско.
– М-м-м-м-м?
– Ты сказала – единственный.
– А… – Она запустила руку ему в волосы. – Ты единственный, у кого хватило храбрости подойти ко мне.
Но он знал, что это не храбрость. Что-то другое влекло его к ней, как волну к берегу. Он начал верить, что это было сродни божественному предначертанию. Ему хотелось рассмеяться над собой за такие мысли. Предначертание! Судьба! Над подобными понятиями он привык потешаться. Но Эсме изменила в нем что-то фундаментальное. Благодаря ей он поверил в то, во что раньше не верил. Да что там, ранее на той неделе он ходил к донье Руис и увидел ее в патио, где она сидела и гладила по спине игуану, пристроившуюся у нее на коленях.
– Поздравляю, – сказала она, когда Франсиско приблизился к ней. – Слышала, ты женился.
Франсиско остановился на дороге. Это была неправда. Он почувствовал, что вот-вот рассмеется – как всегда в ответ на глупости доньи Руис, – и упрекнул себя за то, что пришел к ней. Он пришел к ней за советом, чтобы узнать, как справиться с неустойчивым характером Эсме, а не за путаным известием о том, что она что-то услышала – да и от кого? Но донья Руис добавила:
– Прошу прощения. Поторопилась. Я-то слышала то, что сказала, а ты покамест – нет. Уходи давай и возвращайся через несколько месяцев, чтобы я повторила свои слова. Тогда ты найдешь в них больше смысла. – Она пожала плечами. – Бывает, я вперед себя забегаю.
Франсиско был сбит с толку. Он стоял на грязной дороге под палящим солнцем и смотрел, как эта женщина гладит игуану в тени патио. О чем она говорила? И правда ли она сейчас велела ему уходить? Он и так уже собирался уйти, но, как только она это сказала, ему захотелось остаться назло ей. Но вместе с тем он и вправду хотел уйти. Уйти и никогда не возвращаться. Франсиско стоял в нерешительности на дороге. Его бесило, что донья Руис, судя по ее улыбке, похоже, понимала все, что творилось у него в уме. Ему казалось, что она смотрит на него свысока. Если он сейчас уйдет, она решит, что он поддался ее внушению. Если же останется, она и за это похвалит себя. Иногда, когда он рыбачил, стайка рыб проплывала под его лодкой от одного борта к другому. Он наблюдал, как они снуют туда-сюда, но порой терял их из виду. Просто потому, что рыбы, как он выяснил, собирались прямо под лодкой и держались там в тени, но для него, сидевшего наверху, они фактически исчезали. Франсиско подошел к большому валуну у дороги и присел за ним. Он обхватил колени руками и стал таким маленьким, что донья Руис не могла его видеть. Он сидел неподвижно. И оставался там до темноты, пока не услышал, как донья Руис поднялась и ушла из патио. Только тогда он тоже встал и вернулся домой.
Эсме он, конечно, ни о чем из этого не рассказал. Но сам обдумал вдоль и поперек. Что им двигало? Это было так на него непохоже. Часы, проведенные в обнимку с камнем, тот день на площади, застывшую руку, случай в лодке, аромат фиалки на рыбном рынке – чем можно было объяснить все это, кроме как верой в то, что здесь замешана некая высшая сила, нечто божественное, направлявшее его к ней? Еще недавно Франсиско и подумать не мог, что на свете есть такая женщина, как Эсме, но и теперь, когда он убедился в ее реальности, она отнюдь не потеряла своей загадочности. С первой их встречи на площади она для него всегда оставалась самым волшебным созданием, когда-либо ступавшим по земле.
Их обвенчал в католической церкви католический священник, который провел всю мессу на латыни, так что Франсиско понятия не имел, что он такое говорит. Слова и заклинания священника могли быть и благословением, и проклятием, но Эсме так блаженно улыбалась в течение всей церемонии, что Франсиско поневоле поверил в первое. Только позже, после того как случилось все, что случилось, он задался вопросом, а был ли он прав.
То, что донья Руис сказала в тот странный день, теперь обрело смысл, как она и предсказывала, но Франсиско больше не ходил к ней домой, как она велела. В этом не было нужды. Позже он задумается и об этом тоже: не совершил ли он досадную ошибку, не прогневал ли донью Руис настолько, что она наложила заклятие, определившее его судьбу?
После свадьбы Эсме переехала в маленький домик с видом на залив. Земляные полы темнели во время дождя, а соломенная крыша иногда протекала во время сильных ливней, но это их не очень беспокоило, особенно в те первые дни, когда Франсиско и Эсме были настолько захвачены любовью, что казалось, никакие помехи им не страшны. Часто они оставляли входную дверь открытой, и тогда в дом проникал запах моря, мешаясь с ароматом фиалок, и, занимаясь любовью, Франсиско лизал кожу Эсме и чувствовал соль на языке.
Они жили слишком далеко от города, чтобы часто ходить туда, особенно в жару, поэтому, пока Франсиско днем рыбачил, Эсме оставалась дома. Она привыкла к оживленной городской жизни, привыкла гулять с подружками и покупать уличную еду. И хотя в новой жизни она была счастлива, ей было скучно. Она срывала с деревьев лаймы и давила их, пока они не становились мягкими и сухими. Выпивала весь сок и собирала семечки. Набрав достаточно, она проткнула каждое иголкой и, нанизав на длинную прядь волос, сплела себе ожерелье. Она спускалась к воде, где море простиралось на три стороны до самых краев мира, словно синее бархатное поле, и ложилась на песок, слушая легкий плеск воды, набегавшей и отступавшей. Этот звук повторялся снова и снова, и сколько она ни прислушивалась, так и не могла решить, был ли то вздох печали или покорности, или же он означал и то и другое. Когда солнце слишком припекало, она сидела в тени банановых деревьев и наблюдала за ползавшими муравьями. Она грызла ногти и сплевывала их. Она готовила патаконе[13]: поджаривала разок, давила между двумя плоскими камнями и снова поджаривала, прежде чем посыпать солью. Затем съедала и готовила еще. Она зажигала свечи и молилась. Она ласкала себя – не потому, что молодой муж не удовлетворял ее, а просто от скуки и еще потому, что ей это нравилось. По вечерам Франсиско шел на рынок продать дневной улов, а затем возвращался домой. Эсме стояла на берегу и смотрела, как он привязывает лодку и карабкается по камням к тому месту, где она ждала его в меркнущем вечернем свете.
Эсме быстро забеременела, и следующие девять месяцев маленький домик был полон радости от пола до потолка. Потому что Эсме с головы до ног была полна жизни. Ее темные глаза сияли, а кожа, казалось, мерцала даже ночью. Она просила съесть осьминога и выпить кокосового сока. Она лежала в постели, положив ноги на колени Франсиско, а он пересчитывал ее пальчики на ногах, и она смеялась. Ее волосы, и без того густые и темные, за месяц выросли на шесть дюймов и вскоре уже доставали ей до колен.
Иногда Франсиско просыпался среди ночи и слышал, как Эсме разговаривает со своим животом, рассказывая рецепт арроз-кон-полло[14] или как определить зрелую папайю, а чаще просто напевала ему песенки.
Позже Франсиско подумает, что, возможно, каждому человеку отпущена лишь определенная доля радости, а они истратили свою, выпавшую им так внезапно, за те девять чудесных месяцев. Потому что после родов, когда в их жизни должно было наступить самое замечательное время, Эсме внезапно помрачнела. Первые несколько недель она не вставала с постели. Оставаться в постели – это ладно. Франсиско понимал, что телу Эсме, произведшему на свет новую жизнь, нужно время, чтобы восстановиться. Но ее душа, пока Эсме лежала в постели, была охвачена печалью. Она ничего не делала, только смотрела в стену. Она лежала голой под тонкой простыней, испачканной бурыми пятнами засохшей крови и желтой коростой, и, когда Франсиско предложил постирать простыни и натянуть на Эсме через голову ночнушку, она не пошевелилась и ничего не ответила. Когда он приносил ей еду, она не ела. Несколько раз Франсиско спрашивал, есть ли у нее идеи насчет имени для их сына, но она хранила молчание. В конце концов, устав все время говорить el bebé[15], Франсиско предложил имя Омар, поскольку mar по-испански значит море. Эсме не возражала.
В течение этих недель Франсиско не рыбачил. С первого дня, когда Омар плакал, Франсиско приносил его к Эсме и прикладывал к ее набухшей груди. Эсме неподвижно лежала на боку, уставившись на залитую солнцем стену. Омар хныкал и плакал.
– Он голодный, – умолял Франсиско. – Ему надо поесть.
В какой-то момент Франсиско наклонился и обхватил ладонью тяжелую грудь Эсме. Он приподнял ее на дюйм, чтобы она коснулась ротика Омара. Малыш принялся шарить по ней. Затем, вот же чудо, начал сосать. Эсме за все это время и глазом не моргнула.
Только когда Омар ел и спал, у Франсиско была хоть какая-то передышка. А в остальное время он так выматывался, что все, на что у него хватало сил, – это сполоснуться и подмыться, сходить в туалет или съесть жареную рыбу или чашку риса, все, что он умел готовить, после чего Франсиско сидел в одиночестве и волновался об Эсме, о том, как все обернулось, поминутно говоря себе, что не нужно волноваться. Он убеждал себя, что все образуется. Он молил Бога об этом.
И вот однажды, когда Франсиско проснулся утром, Эсме рядом не было. Он обрадовался, решив, что она наконец-то избавилась от своей меланхолии, и встал с постели. Омар, которому не исполнилось и двух месяцев, спал в изножье кровати, завернутый в одеяло так тщательно, что это только укрепило надежду Франсиско. Он выбежал из спальни, ожидая увидеть Эсме, готовящую у плиты или принимающую ванну, умащая себя фиалковой водой, которую он так любил, но, где бы он ни смотрел, ее нигде не было. Повинуясь внезапному порыву, Франсиско вышел из дома. Еще не спустившись на берег, он увидел, что лодки нет. У него сжался желудок. Он подбежал к воде и закричал навстречу белому утреннему солнцу:
– Эсме! Эсме! Эсме! Эсме!
Франсиско бросился в океан и поплыл. Он плыл как сумасшедший, пока не добрался до лодки, вяло покачивавшейся на воде. Он держался за борт и оглядывался по сторонам. Но, в отличие от того раза, более года назад, когда он увидел ее из лодки, Эсме не просто исчезла – ее не стало.
Теперь, когда Омар не приходил домой, Франсиско думал обо всем этом. Какие-то черты Омар унаследовал от матери – ее темные задумчивые глаза, чувствительную натуру, стройную фигуру. И конечно, в тот единственный раз, когда Франсиско взял мальчика на рыбалку, он видел реакцию Омара, но вопреки всему надеялся, что его сын не похож на мать в этом отношении. Если бы он верил в доброго Бога, он бы молился, но он не верил – больше не верил, – поэтому он просто надеялся и ждал, когда Омар вернется.