Через несколько недель после возвращения в Лос-Анджелес съемочная группа ушла на праздничные каникулы. Шейн и Дин полетели в Оклахома-Сити утром накануне Рождества. По мнению Шейна ― как раз вовремя.

После удачной репетиции, съемки поцелуя прошли очень легко. Вся команда взорвалась дружными аплодисментами после первого же дубля, заставив Лайлу покраснеть. Повторять поцелуй, к облегчению Шейна, пришлось всего несколько раз ― нужно было просто подстраховаться. Цель была вполне достигнута, но это ни шло ни в какое сравнение с их поцелуем в конференц-зале. Там они всё сделали правильно, и тот поцелуй не выходил у Шейна из головы даже спустя несколько недель.

Несмотря на то, что поцелуй был постановочным и все эмоции Кейт и Харрисона были прописаны в сценарии, Шейн не видел ничего фальшивого в соприкосновении ее губ со своими, в невозможной мягкости ее кожи под его руками, в неконтролируемой реакции его тела. Конечно, все это было ему знакомо, но самое последнее, в чем он нуждался сейчас, ― это воскрешать в памяти прежние ощущения. Ведь теперь ему приходилось бороться с собой и отводить взгляд от губ Лайлы всякий раз, когда он оказывался с ней рядом.

Шейн понимал, что Лайла права: нельзя допускать, чтобы между ними что-то происходило, пока они работают вместе. Риск слишком велик. Поэтому он испытал облегчение, когда появилась возможность уехать на некоторое время за пределы штата.

Отец встретил их с Дином в аэропорту, приехав за ними на стареньком пикапе, на котором ездил еще с тех пор, когда Шейн учился в старших классах. На вопрос о том, что случилось с машиной, которую купил для него Шейн, он только отмахнулся.

– В мастерской твоя хреновина, ― проворчал отец. ― Эти компьютеры в новых машинах постоянно сбоят.

– А твоя хреновина вот-вот окончательно развалится, ― подколол его Дин со смехом.

В этом году на Рождество они собрались узким кругом: к обеду, то есть к моменту вскрытия подарков, подошла их сестра Кэсси со всей своей семьей. Шейн привез с собой целый чемодан подарков, в основном для детей. Дети завизжали от восторга, как только сорвали упаковку с набора для лазертага на четверых, и немедленно все втроем побежали на задний двор играть, четвертым к ним присоединился Дин. Однако самая сильная реакция последовала, когда Кэсси получила от Шейна конверт, в котором лежал чек на предъявителя без обозначения суммы, ― с помощью этого чека Кэсси теперь могла полностью дооборудовать классы в своей школе. Она настолько растрогалась, что расплакалась, покраснев от смущения.

В ожидании вечера Шейн потягивал кофейный гоголь-моголь и объедался рождественским печеньем. После ужина он помог матери помыть посуду и, поднявшись наверх в свою комнату, чтобы немного отдохнуть, впервые за весь день достал телефон.

Пролистав уведомления, Шейн открыл электронное письмо от Ренаты, которое чуть раньше проигнорировал. Он перечитал письмо несколько раз, прежде чем до него дошел смысл написанного: речь шла о фильме, от участия в котором он отказался несколько лет назад, ― о малобюджетной «черной комедии», действие которой происходило за кулисами детского телешоу. За эти годы он отказался от бесчисленного множества проектов, большинство из которых были давно забыты, но об этом проекте Шейн все же пожалел. Ему понравился сценарий, и он даже почти согласился, но в конце концов неуверенность в себе взяла верх. Впрочем, он им был не особо-то и нужен: фильм внезапно стал хитом, положив начало карьере неизвестного актера, которого взяли на роль вместо Шейна. Теперь на основе фильма было решено запустить премиальный кабельный сериал, и для Шейна открылась новая возможность попробовать свои силы.

Исполнительный продюсер будущего сериала был легендой в мире комедии, и его империя держалась на его же многолетнем скетч-шоу «Ночная жизнь». Когда Шейн читал письмо в первый раз, он пропустил эту часть, но теперь сообразил, что в январе его хотят увидеть в роли приглашенного ведущего скетч-шоу «Ночная жизнь». У Шейна екнуло в груди. Рената намекала, что если он хорошо проявит себя в скетч-шоу, то ему отдадут и роль в сериале.

Опустив телефон, Шейн пребывал в нерешительности.

Его первым побуждением было ответить «нет», он поступал так всегда: «не рискуй, не делай того, чего не умеешь». Но подобного шанса у него точно больше не появится. Шейн попытался представить себя идущим по этой новой, открывшейся перед ним дороге. Из всех предложений, которые ему делали до сих пор, это было лучшее, однако он испытывал даже не волнение, а один лишь страх.

В чем Шейн действительно нуждался сейчас ― так это в совете со стороны. Но не от его семьи и не от Ренаты. От кого-то другого, кому он мог доверять, кто сказал бы ему правду, кто ясно увидел бы перспективу ― без дурмана личных чувств или необоснованной веры в его способности.

Он пролистал список контактов и поспешил нажать «вызов», пока окончательно не сдали нервы.

Гудки шли и шли, и с каждой секундой его сердце замирало все больше. Нет, это полная глупость! Нашел, кому звонить. Но когда Шейн сбросил вызов и положил телефон, раздался ответный звонок.

– Привет, мудило! ― хихикнул голос на другом конце.

Голос был точь-в-точь как у Лайлы, но что-то в нем было не то. Шейн открыл рот, чтобы ответить, но помедлил.

– Это ты, Рори?

Снова хихиканье, потом какая-то возня. Он расслышал приглушенный голос Лайлы, который звучал так, будто она еле сдерживала смех.

– Я убью тебя на фиг! ― Затем тот же голос, но теперь точно ее, сказал в трубку: ― Шейн?

– Лайла?

– Ты что, наклюкался?

Это было не обвинение ― она явно его поддразнивала. На грани флирта ― или, может, ему так показалось?

– Почему ты так решила? Потому что я звоню тебе?

– Из-за твоего акцента. Ты назвал меня Ла-лу. У тебя всегда проявляется акцент, когда ты пьян.

– Наверное, это просто потому, что я дома. Ты бы послушала, как я общаюсь с парнями из мастерской отца.

– Хм! Нет уж, спасибо.

Он рассмеялся. На другом конце раздался звук открывающейся двери, затем шаги вверх по лестнице.

– Значит, ты позвонил, чтобы пожелать мне счастливого Рождества? ― спросила Лайла. ― Вообще-то ты знаешь, что я его не праздную.

– Не совсем так. Я, м-м… Я хотел узнать твое мнение кое о чем. Я ничему серьезному не помешал?

Он услышал тихий стук закрывающейся двери.

– Нет, мы с Рори просто сидели на крыльце, курили нашу ежегодную сигарету и болтали всякую чушь. Мы все равно уже собирались заходить в дом.

– Всякую чушь о ком?

– О всех подряд. Для этого ведь и нужны сестры. Так в чем дело?

Ему стало интересно, в каком из родительских домов остановилась Лайла. Сидела ли она сейчас в своей детской спальне? Сохранилась ли комната в виде капсулы времени, или все следы того подростка, каким она была, уже полностью стерлись?

В доме, где Шейн сейчас гостил, он никогда не жил. Он купил его несколько лет назад для родителей после повышения гонорара в шестом сезоне. Вся мебель в комнате для гостей, в которой он остановился, была новой и совершенно незнакомой ему. Если бы не призовой окунь, выловленный отцом пятнадцать лет назад и стоявший теперь в виде чучела на полочке, эту комнату можно было бы легко принять за гостиничный номер, настолько оторванным от дома чувствовал себя Шейн.

Он задумался, ощущала ли Лайла себя такой же оторванной от прошлого, неуверенной в будущем, не понимающей, что такое чувствовать себя на своем месте.

Но он звонил не за этим.

После того, как Шейн все рассказал, Лайла долгое время молчала.

– Ух ты, ― сказала она наконец.

Он сел на кровать.

– Ага.

– Это круто.

– Я знаю.

– И что, ты пойдешь на это? Я имею в виду, сыграешь ведущего?

Он выдохнул.

– Я не знаю. А ты бы это сделала?

– Ни в коем случае, ― ответила она без колебаний.

Он рассмеялся ― быстрым удивленным смехом.

– Серьезно?

– Ни за что. У меня с чувством юмора плохо.

– О чем ты говоришь? У тебя все нормально с чувством юмора.

– Но не для комедии. И уж тем более не для скетч-шоу. Плюс вся эта «естественность», съемки всего за неделю, когда сценарий постоянно меняется вплоть до команды «мотор»… Честно говоря, примерно так и выглядит мой личный кошмар. В такой обстановке у меня бы ничего не вышло. ― Она помолчала. ― А у тебя, держу пари, все получится.

У него перехватило дыхание.

– Да?

Ее голос стал тихим, почти мечтательным.

– Да. Ты прирожденный актер, Шейн. И это страшно бесит ― ты даже не представляешь как. Я к тому, что до того, как ты попал в сериал, у тебя не было абсолютно никакого опыта, но после моего ухода ты продержался в нем три сезона. Не каждый смог бы! Я даже сомневаюсь, что я бы смогла. Мне кажется, ты справишься со всем, что бы ни пришлось тебе делать.

Он закрыл глаза. Ее комплимент тронул его больше, чем он ожидал.

И это был не просто комплимент. Это была искренняя вера в него. Он знал, что Лайла не из тех, кто будет расточать пустые похвалы, лишь бы потешить чье-то самолюбие ― тем более его самолюбие.

К удивлению Шейна, Лайла продолжила говорить, и по-прежнему мягко:

– Чего ты боишься?

К горлу подступил комок, и Шейну пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем он смог ответить.

– Наверное, боюсь выставить себя идиотом. И что двери из-за этого закроются. Я никогда не любил рисковать. А это, по-моему, довольно рискованный способ выяснить, гожусь я для комедии или нет.

Он услышал, как она тихонько хмыкнула.

– Я понимаю. Но знаешь, что делает тебя таким хорошим?

– Что?

– Ты потрясающий слушатель, Шейн. С кем бы ты ни играл на сцене, ты… без особых усилий входишь в контакт. Ты находишь точки соприкосновения там, где они есть, даже не стараясь этого делать специально. Я действительно считаю, что тебе не о чем беспокоиться. Ты способен на большее, чем тебе кажется.

Он не смог удержаться от смеха.

– Ты что, наклюкалась?

– Почему? Потому что разговариваю с тобой мило?

– Ну… да.

Теперь она рассмеялась низким гортанным смехом.

– Нет. Я не пьяная. Кажется.

– Значит, ты считаешь, мне стоит рискнуть?

– По-моему, мы это уже обсудили. Да, я считаю, тебе стоит попробовать. Видимо, ты все-таки не такой уж хороший слушатель.

В ее голосе прорезались нотки раздражения, и от былой мягкости не осталось и следа.

Раньше подобный тон Лайлы вызвал бы в нем ответный гнев, но теперь ему казалось, что за ее резкостью не было никакой злобы ― а было смущение от того, что она случайно раскрыла перед ним свою сентиментальную сторону. Этим она была похожа на кошку, которая перевернулась пушистым брюшком вверх, но выпустила все когти, как только кто-то попытался ее погладить.

Господи, теперь ему даже это кажется милым! А ведь он вовсе не любитель кошек.

– Ладно. Я это сделаю.

– Хорошо.

Они погрузились в молчание.

Ну вот и все: ему надо поблагодарить ее и закончить разговор. Нет больше никаких поводов для продолжения беседы, но по какой-то причине он не мог заставить себя сделать это первым.

К его удивлению, она заговорила снова.

– Дин последует за тобой? Ну, куда бы ты ни пошел? Или у него есть собственные планы?

– Я не знаю, ― ответил Шейн. ― На самом деле, похоже, он не очень хочет оставаться со мной.

На минуту Лайла замолчала.

– Я как-то странно повлияла на ваши отношения, да?

– Ну, немного, ― признался он. ― Но дело не только в тебе. Мы все ответственны за то, что все так странно сложилось. Вероятно, это подняло со дна какие-то вещи, с которыми мы с ним никогда по-настоящему не сталкивались.

– Например?

– Не знаю. Наверное, это такая типичная фигня между братьями. Он с детства был в центре внимания ― квотербек[39], король выпускного бала, то-сё. Я уверен, он никогда до конца не понимал, что… как бы это сказать…

Он заколебался, не зная, как закончить предложение так, чтобы не показаться эгоистом.

– Что он жил в твоей тени?

Лайла быстро расставила все точки над «i».

– Типа того. Но, наверное, это хорошо, что он был занят все эти годы, иначе жил бы уже где-нибудь в пустыне, возглавляя секту имени себя или что-нибудь в этом роде.

– Если честно, я всегда завидовала вам двоим. Тусуетесь весь день вместе, и вам за это еще и платят. Я уговаривала Рори стать моей ассистенткой после окончания учебы, но она решила, что наши отношения испортятся, если она начнет на меня работать. К тому же Рори терпеть не может Лос-Анджелес.

– Возможно, она была права.

– О, она была абсолютно права. Хотя я безумно скучаю по ней. ― Шейн расслышал шорох, как будто Лайла поменяла позу. ― Вы с Дином всегда были так близки? Даже в детстве?

– Да. Я всегда старался его оберегать. Когда мы были детьми…

Он замолчал, внезапно разволновавшись. Зачем он собрался ей об этом рассказывать? Почему он хочет этого? Он чувствовал какое-то удивительное раскрепощение, беседуя с ней по телефону, когда ничто не отвлекало от ее хриплого, знакомого голоса, шепчущего ему на ухо, подшучивающего над ним, дарящего ему ощущение безопасности.

– Когда мы были детьми, ― повторил он, ― у наших родителей были… кое-какие проблемы. С… эмм… веществами.

Последовала долгая пауза.

– Ого, ― тихо сказала она. ― Прости. Я понятия не имела.

– Все в порядке. Это давняя история. Они то бросали, то начинали заново. Окончательно они завязали, когда мне было девять лет. Я имел в виду, перестали употреблять. ― Шейн попытался откашляться ― его голос неожиданно стал хриплым. ― На самом деле, я не люблю говорить об этом и не понимаю, зачем рассказываю тебе. Некрасиво по отношению к родителям. Потому что это было очень-очень давно, и сейчас они совсем другие. Они замечательные родители ― и бабушка с дедушкой, кстати! Они трудились с дьявольским упорством, чтобы этого добиться.

– Вполне справедливо, ― мягко сказала Лайла. ― Наверное, это было действительно тяжело.

– Да. ― Собственный голос показался Шейну отстраненным, а слова вырывались будто сами по себе. ― Теперь мне все это кажется почти сном. Или словно это было не со мной. Я помню только, как все постоянно менялось. Мы часто переезжали. Иногда жили с бабушкой и дедушкой. Не знаю… Психотерапевт, к которому я хожу, сказала, что травма могла повлиять на мою память, но на самом деле я не чувствую себя травмированным. Она называет это «травмой с маленькой буквы», которая, впрочем, может испортить жизнь не хуже, чем более серьезные вещи. Она помогла мне определить те узкие места, где это может до сих пор проявляться.

– Постой, ты посещаешь психотерапевта?! Один? С каких это пор?

– Ну… ― ответил он, ― пару месяцев назад я услышал от доктора Дины несколько имен. И подумал… раз она так хорошо помогла нам… Да и мои родители через это прошли… В общем, я решил, может, и я смогу разобраться в своей собственной фигне. ― Она ничего не ответила, и Шейн продолжил, стремясь заполнить паузу, чтобы не смущаться: ― В любом случае наверняка именно из-за этого мои отношения с Дином стали такими. Не знаю, исчезнет ли когда-нибудь чувство, будто я был для него одним из родителей.

– Это очень важный момент, Шейн. Уверена, Дин тебе благодарен. И раньше был благодарен, и теперь.

– Хм-м. Теперь-то, наверное, уже не так сильно.

Лайла негромко рассмеялась.

– Может быть. ― Она помолчала. ― Спасибо, что поделился со мной.

– Ну что ты! Не стоит, ― ответил Шейн.

Он ожидал, что на этом разговор закончится, но никто из них снова не прервал беседу. Через некоторое время Шейн поймал себя на том, что рассказывает Лайле, как ежегодная традиция его отца наряжаться Санта-Клаусом для детей Кэсси приняла неожиданный оборот после того, как отец решил за год отрастить собственную длинную седую бороду, и эта борода, скорее, смутила их всех, нежели обрадовала. Лайла, в свою очередь, пожаловалась, что она, Рори, ее муж и их новорожденная дочь будут вынуждены на протяжении всех праздничных дней практически ежедневно мотаться туда-сюда между домами их родителей.

– Развелись двадцать лет назад, но по-прежнему живут на расстоянии пяти миль друг от друга и ссорятся всякий раз, когда встречаются. Как тебе такая разобщенность?

– Мне это что-то напоминает, ― сказал Шейн и обрадовался, когда Лайла рассмеялась.

Выяснилось, что она действительно находилась в своей детской спальне, которую отец превратил в кабинет, оставив нетронутой единственную полку, заваленную самыми разными наградами, трофеями, сертификатами, которые они с Рори когда-либо получали.

– А вот все мои школьные достижения можно уместить на ладошке, ― грустно заметил Шейн. ― Кэсси была у нас примером для подражания ― все экзамены сдавала на одни пятерки, а мы с Дином стали сплошным разочарованием и для учителей, и для родителей.

– Подожди, а разве не ты говорил мне, что был в старших классах панком? Или мне это приснилось?

– Ну да, был. Типа, панком. Правда, к окончанию школы я почти завязал. Мне, конечно, нравилась музыка, но, в основном, я просто носил черную одежду и разъезжал на стареньком мотоцикле, который мне помогал чинить отец. Самое прикольное, что я выкинул, ― сделал себе ирокез, но мама так расстроилась, что я отказался от него через два дня.

– То есть против мотоцикла она ничего не имела?

– Представь себе, нет!

– С ума сойти, как мило, ― сказала Лайла. ― Но как-то не очень по-панковски. Мне казалось, весь смысл здесь в том, чтобы как раз расстраивать маму.

– Честно говоря, смысл был в том, чтобы выглядеть крутым и загадочным перед девчонками.

– Даже спрашивать не буду, помогло ли. ― Он услышал, как Лайла пошевелилась, будто улеглась на кровать. ― Знаешь, что меня всегда удивляло? ― спросила она.

– Что? ― Шейн тоже лег, уставившись на потолочный вентилятор.

Может оттого, что они затронули эту тему, он почувствовал себя так, будто вновь вернулся в школьные годы ― в те времена, когда засыпал с раскладным телефоном на подушке, потому что никак не мог договориться со своей девушкой, кто должен отключаться первым.

– А как так вышло, что у тебя только одна татуировка? Мне казалось, у тебя должна быть минимум парочка самопальных тату в секретных местах. Или какой-нибудь след ошибки молодости.

Он помолчал, задумчиво поглаживая пальцем декоративное углубление изголовья кровати.

– Не знаю. Несколько раз был к этому близок. Но, взрослея, я все время примерял на себя разные образы, пытался понять, кем я должен быть. Я никогда не испытывал желания связать себя с чем-то подобным навсегда.

Лайла молчала, и Шейн стал думать, не ляпнул ли чего лишнего?

– А какой была ты? ― поспешил он сменить тему. ― Королевой театральных гиков? Звездой любой пьесы?

– Можно считать и так. Я относилась к себе чрезвычайно серьезно.

– Кто бы сомневался! Впрочем, ты была права. Меня это всегда восхищало.

– Что?

– Что ты всегда точно знала, чего хочешь. И сделала все, чтобы этого добиться. Но я уверен: те, кто знал тебя тогда, нисколько бы этому не удивились. Могу поспорить, это сразу бросалось в глаза ― что ты на многое способна.

Он услышал шорох, будто она опять задвигалась.

– А как ты думаешь, какой бы я показалась тебе тогда? Ну, если бы мы знали друг друга в том возрасте.

– Честно? Наверное, назвал бы тебя при своих друзьях ботаничкой, а потом втайне бы на тебя дрочил.

– Короче, в принципе, то же самое, что и сейчас.

Шейн фыркнул.

– Подловила! ― Он помолчал, взвешивая, стоит ли испытывать судьбу, однако рука его непроизвольно скользнула вниз и легла на пряжку ремня. ― Наверное, пора спросить, что на тебе надето?

– Хочешь посмотреть?

Сердце Шейна подпрыгнуло от обольстительных ноток в ее голосе. И, прежде чем он успел ответить, Лайла уже переключилась на видеозвонок. А когда он его принял и ее лицо появилось на экране, он не смог удержаться от смеха.

Лайла лежала на своей кровати, откинувшись на подушки, без макияжа, с волосами, хаотично собранными в пучок, одетая в отвратительно фиолетовую безразмерную толстовку с надписью поперек груди «Средняя школа Форт-Вашингтона представляет: “Кошка на раскаленной крыше”[40]».

Ты очень красивая.

Эта фраза пришла ему в голову прежде, чем он разобрался, что с ней делать. Но, по счастью, Лайла заговорила первой, и он не успел сказать эту глупость вслух.

– Погоди, ты еще не видел моей лучшей части. ― Она повернула камеру так, чтобы Шейн смог увидеть ее ноги в мешковатых флисовых штанах с мультяшными менорами[41] и дрейдлами[42]. ― Главное, не подходить в этом наряде к настоящей меноре. Да и вообще ― к любому открытому огню. ― Она развернула камеру обратно к лицу. ― Ну что, у тебя уже встал?

– Я чуть не кончил, ― невозмутимо ответил он. ― Но мне всегда казалось, что ты не религиозна?

– И ты не религиозен, однако празднуешь Рождество.

– Ну да, но только потому, что…

–…все празднуют? ― закончила Лайла за него. ― Может, и мы, мирские евреи, заслуживаем всякого жуткого праздничного мерча. Как мы поймем, что Ханука действительно стала мейнстримом? Только тогда, когда повсюду начнут продавать тонны полиэстеровой белиберды с менорками. ― Она преувеличенно тяжко вздохнула. ― Короче, у нас секс по телефону или как?

– А у нас секс по телефону?

– Не знаю. Это ты спрашивал, во что я одета.

– В таком случае, ты не могла бы накинуть капюшончик?

– Зачем?

– Твой сексуальный костюм Гримаса[43] странно на меня действует.

Хихикнув, она набросила капюшон на голову и начала затягивать завязки до тех пор, пока сквозь дырочку в фиолетовой ткани не стал виден лишь один нос.

– Тебе правда это нравится, озабоченный ублюдок? ― спросила она приглушенным голосом.

– О-о-о, да! ― Шейн издал возбужденный стон, и Лайла засмеялась еще громче и ослабила завязки капюшона.

Шейн все еще смеялся, когда они наконец закончили болтовню. Опустив взгляд на экран, он с удивлением обнаружил, что разговор длился почти час.

Шейн спустился на кухню… и чуть не подскочил от неожиданности, когда увидел в гостиной свою мать, молча сидевшую в кресле.

– Господи, мама, я тебя не заметил.

Ничего не сказав, мать только виновато посмотрела на него.

– Что-нибудь случилось?

Наконец она выдохнула, и гигантское никотиновое облако окутало ее лицо. Шейн улыбнулся.

– По-моему, папа не любит, когда ты паришь в доме?

– Думаю, на самом деле ему не нравится, когда я это делаю у него на глазах.

– Ну да. Конечно. Обязательно спрошу у него завтра.

Шейн растянулся на диване напротив матери, положив босые ноги на подлокотник.

– А может, это станет нашим с тобой секретом? ― сказала она с кривой усмешкой. ― Кстати, ты не хочешь рассказать маме, с кем ты там беседовал так, что теперь лыбишься до ушей?

– Да так. Ни с кем. В смысле, я… ― Он запнулся, подбирая слова. ― Я поговорил по телефону с Лайлой. Всего одну минуту. Вопрос по работе.

– В рождественскую-то полночь? Должно быть, это был очень-очень важный вопрос, ― сказала мать, и глаза ее весело заблестели. ― Я не дура, знаешь ли, и все понимаю.

– Понимаешь что?

– Про вас двоих. Еще с того дня, как ты привел меня на церемонию награждения. Помнишь?

Он помнил.

Первый сезон «Неосязаемого» был номинирован на премию «Эмми» аж в девяти главных категориях ― в том числе, за актерскую игру Шейна и Лайлы. И это был один из немногих случаев, когда их номинировали на одну и ту же награду в одном и том же году. Шейн знал, что все ожидали увидеть на красной дорожке его в сопровождении Серены, но вместо нее он привел на церемонию свою мать, спровоцировав, к счастью, совсем немного шаблонных шуток, к которым, впрочем, был готов, о своей привязанности к женщинам постарше.

На церемонии Шейн сидел прямо за Лайлой, поэтому на протяжении всего шоу был вынужден смотреть на ее затылок, на ее зачесанные вверх волосы, на совершенную линию плеч в платье без бретелек ― за исключением тех моментов, когда на ее плечи ложилась рука Ричарда. Время от времени кто-то из них наклонялся, чтобы прошептать на ухо другому какую-то шутку, заставляя улыбнуться, приподнять брови или наклонить голову, чтобы бросить куда-то взгляд. Шейн изо всех сил старался игнорировать их, но все это происходило непосредственно у него на глазах.

В какой-то момент Лайла подняла руку и положила ее Ричарду на затылок, но тот дернулся и стряхнул ее с себя. Она уронила руку обратно на колени с виноватым видом. Шейн знал, почему так вышло: в театре было холодно, а ее руки, как правило, оставались ледяными даже при более комфортной температуре. Наблюдая за ними, он почти физически почувствовал, как от ее пальцев его самого начинает знобить. Так что не было ничего удивительного в том, как отреагировал Ричард: Шейн точно так же делал миллион раз. Тем не менее, наблюдение за их возней почему-то настолько его разозлило, что ему пришлось встать и выйти в вестибюль.

Они оба проиграли, что неудивительно. Но когда объявляли победителя в категории, на которую номинировали Шейна, Ричард наклонился и что-то прошептал Лайле, от чего она заразительно расхохоталась. Впервые в жизни Шейн понял, каково это ― буквально обезуметь от ярости.

– Ты на нее смотрел так, что мне показалось ― ты у нее в затылке дырку прожжешь, ― продолжила мать, вернув его в настоящее.

– Ну, тогда мы не очень ладили.

Мать только улыбнулась.

– А как насчет теперь?

– А теперь… ― выдохнул он, покачав головой. ― Теперь, наверное, ладим. Иногда. Но там все сложно.

– Тогда это тоже казалось сложным, ― возразила мать. ― Забавно, да? Я про жизнь, которую ты сам себе сделал. Не думаю, что кто-нибудь из нас мог хотя бы предположить подобное. Нет, в самом деле… ― Она обвела вокруг рукой. ― Начиная с того, что без тебя у нас не было бы этого дома.

– Ну да, ― тихо сказал Шейн. ― Это удивительно. Мне и правда повезло.

Мать повернулась и с нежностью посмотрела на Шейна.

– Дело не в везении. Ты счастлив, милый?

От этой теплоты что-то болезненно сжалось в груди Шейна, и он закрыл глаза.

– Не знаю, ― сказал он наконец. ― Мне нравится сниматься в этом сериале. И я снимаюсь. Я бы занимался этим вечно, будь такая возможность. Но все другие аспекты…

Он умолк. Даже если сегодня он снялся в популярном телесериале, никто не может гарантировать, что завтра он не превратится в «того-самого-не-помню-откуда-парня». Если он хочет оставаться в киноиндустрии, то надо быть готовым к постоянной борьбе за каждую следующую роль. К сплетням, к суете, к разочарованиям. К унижениям. Но пока он даже не мог себе представить, как люди справляются с этим, не перегорая и не ломаясь.

– Впрочем, мне ли жаловаться? Наверное, это неблагодарно с моей стороны ― думать о том, как оттуда выбраться, бросив возможности, за которые другие люди отдали бы жизнь.

– И за которые ты отдал уже девять лет жизни. По-моему, все честно. Если ты так переживаешь за людей, то, наверное, самым бескорыстным поступком будет отойти в сторонку и позволить занять твое место кому-нибудь другому.

Голос матери был спокойным, но она явно над ним подтрунивала.

Шейн улыбнулся.

– Хорошая идея. Но я, блин, понятия не имею, чем мог бы еще заняться. У меня нет ни образования, ни опыта другой работы. Плюс… ― Он обвел рукой дом точно так же, как до него это сделала мать. ― Как еще я смогу обеспечить вам такую жизнь?

– Теперь внимательно послушай меня, ― сказала мать неожиданно суровым голосом. ― Я хочу, чтобы ты, обдумывая, что делать дальше, не оглядывался на нас. Мы не хотим тебя обременять. Нам, в общем-то, ничего из этого не нужно. Если завтра придется продавать этот дом, мы продадим его без колебаний. В любом случае, для нас двоих с отцом он слишком велик.

– Но я хочу…

– Шейн! ― оборвала она его, после чего усмехнулась. ― Что ж, мы старались как могли и, думаю, в конце концов не слишком облажались со всеми вами. Нам повезло, что ты вырос таким же хорошим человеком, каким был в детстве, если теперь заботишься о нас.

– Мама…

– Дай мне закончить!

Шейн повернул голову. Мать очень серьезно смотрела на него.

– Как твоя мать, я мечтаю лишь о том, чтобы ты был в безопасности, был любим, счастлив и твердо стоял на ногах. Все остальное ― мелочи жизни. Надеюсь, ты знаешь, как я горжусь тобой. И я, и твой отец. ― Она грустно усмехнулась. ― Что бы это ни значило в твоем возрасте, но твои родители всегда будут тобой гордиться.

Шейн потерял дар речи. Все, что он мог сделать, ― только кивнуть, ощущая, как защемило в груди.

– Спасибо, мама, ― сказал он наконец. ― Это дорогого стоит. И… я тоже горжусь вами.

Мать наклонилась и погладила его по волосам.

– Хотя, ― продолжил он, ― я бы предпочел, чтобы ты сказала, что хочешь дом еще больше и «Феррари», например, или бриллиантовую диадему. Это сделало бы все намного проще. Ты бы увидела нового ведущего американской версии шоу «Я это не проглочу».

Мать запрокинула голову и рассмеялась во весь голос.

Этот смех заставил Шейна почувствовать, что он находится дома, ― даже если дом, в котором они сидели, таковым не являлся.