2018

Следующая репетиция проходит так, как будто мы все нажрались снотворного перед тем, как явиться на нее. Мы не путаем движения в танце, вовремя подаем реплики, но глаза у всех пустые. Лиана кривится каждый раз, произнося очередной панегирик своему «замечательному мужу». Когда Саммер чисто, но без всякого воодушевления поет «Бабочку», Лиана смотрит в пол. Ноа слегка зеленоват. От похмелья, в основном, но в целом у него вид человека, который предчувствует крупные проблемы. Его очаровательная улыбка тоже куда-то подевалась. Их поцелуй с Саммер (Майкл, по крайней мере, написал для них эту сцену, как и обещал) – быстрый и болезненный. Саммер полностью забила на идею приворожить Ноа, и, хотя между ними по-прежнему проскакивает какая-то искра, теперь это не доброе волшебство, а колючая и злая магия.

После первого прогона, когда Майкл дает какие-то указания хору, Саммер садится рядом со мной:

– Как вчера все прошло?

– Я сделала запись.

Саммер хрипло, как будто ее ударили в живот, выдыхает, поворачивается ко мне.

– На ней все, что нужно? – вскинув брови, спрашивает она.

Я киваю:

– Тебе стоит послушать. А… ты как?

Она обхватывает себя руками, все ее тело жесткое, напряженное.

– Я в порядке.

Она перестает обнимать себя и пожимает мне руку, пусть и очень быстрым движением.

– Но спасибо тебе за поддержку.

И вот, на обеде, когда Лиана отправляется немного размяться, мы с Саммер пробираемся в примерочную. Я ставлю свою сумку на пол, достаю телефон и наушники, но тут заходит Гарриет с нашими платьями из кожзама, которые едва не довели нас всех до нервного срыва несколько недель назад.

– Не обращайте на меня внимания, – говорит она и начинает аккуратно их развешивать на вешалках.

Платья все такие же обтягивающие, но, чудо из чудес, вырезы на талии исчезли. Мы с Саммер переглядываемся и уходим в туалет.

Мы устраиваемся у раковины, я вставляю наушники и подаю ей свой телефон. Она начинает вставлять наушники в уши, но останавливается на полпути.

– Я много раз представляла себе этот момент, а теперь боюсь слушать, что он там наговорил, – произносит она. – Удивительно, правда?

– Слушай, я могу выйти, послушаешь запись в одиночестве. Он там действительно говорил кое-что… может быть, тебе тяжело будет это услышать.

– Да, я бы лучше одна послушала, – кивает Саммер.

Я возвращаюсь в примерочную, притворяю за собой дверь и вижу, как Гарриет копается в моих вещах. Пока нас не было, моя сумка упала, и из нее все высыпалось на пол. Не испытывая, судя по всему, ни малейшего стеснения (о том, что такое «личное пространство» или «приватность», Гарриет, по-моему, вообще не в курсе) она укладывает обратно в сумку зарядку для телефона, мои тампоны, по-хозяйски распихивая их в разные отделения. Гарриет всегда была педантичной до ужаса, ее страшно бесило, когда мы разбрасывали в примерочной свою косметику и прочее мелкое барахло.

Я откашливаюсь. Гарриет поворачивается ко мне и успокаивающе поднимает руки.

– Хорошо, хорошо. Если ты хочешь, чтобы в твоих вещах царил полный бардак, я их так и оставлю валяться.

Догадка осеняет меня. Было бы очень здорово повесить вину за похищение дневника на кого-нибудь другого – это отвело бы подозрения от меня! То, как вела себя Гарриет, когда содержание дневника было обнародовано… Мы все впали в прострацию, Майкл и тот растерялся, а она спокойно все уладила. Как будто была готова этому, как будто она уже знала об утечке информации.

– Ты наводила порядок в наших вещах, как всегда, – говорю я, не успев додумать мысль до конца, – и нашла дневник Саммер, верно?

У Гарриет глаза на лоб лезут:

– Что?

– Он был украден здесь, в гардеробной.

Гарриет ошеломленно фыркает:

– И ты думаешь, что я… Зачем бы я стала это делать?

– Потому что за него можно было выручить кругленькую сумму, – говорю я. – Кроме того, ты же нас терпеть не могла. Все эти мерзкие твои комментарии по поводу каждого грамма на наших телах, который казался тебе лишним…

– Ты знаешь, сколько девушек, уволенных за пару лишних, как ты это называешь, граммов, я видела за время работы здесь? – Гарриет поджимает губы. – Ты, наверное, этого не помнишь, но у меня есть дочь, и вы, девочки, были ее кумирами. Саммер в особенности. Я приводила ее на съемочную площадку, чтобы она могла увидеть вас вживую.

Это я, кстати, помню: девочка вопила и задыхалась от восторга, когда пожимала Саммер руку. Она практически лишилась дара речи при виде нее и только и могла благоговейно смотреть на свою звезду.

– Зачем мне было стирать в порошок кумира моей дочери? – спрашивает Гарриет.

Праведный гнев, только что наполнявший меня, сменяется совершенно другим, тошнотворным чувством. Стыдом, возможно.

– Гарриет, – говорю я.

– Приятно было узнать, за кого ты меня принимаешь, – Гарриет замолкает и продолжает после паузы: – Хочешь верь, хочешь – нет, но я всегда пыталась защитить вас, девочек.

– Изви… – начинаю я, но она уже ушла.

Я смотрю ей вслед, мысленно ругая себя на чем свет стоит. Бледная Саммер выходит из туалета, на ходу вынимая наушники.

– Я отправила запись той своей знакомой журналистке.

В ее голосе нет ни капли триумфа, только усталость, как будто поделиться аудиозаписью – это не нажать на кнопку, а пробежать километров двадцать. Исцеляет ли отмщение или просто опустошает?

– Ты добыла именно то, что мне было нужно.