Я решил начать эту главу с рассказа о том, как рынок уничтожил Мелвилла в середине XIX века, чтобы у читателей не возникло соблазна предполагать, что беды, поразившие литературу, – это только современное явление. Наверняка вы когда-нибудь слышали, что в эпоху цифровых технологий литература мертва, утратила смысл или вот-вот умрет, верно? Ну, это не так. Очевидно, что она трансформируется, – но как же иначе? Если мы признаем, что каждая книга – это живое существо, которое изменяется в зависимости от обстоятельств, в которых пишется, то как литература может не быть постоянно развивающейся экосистемой? Но если также признать, что мы – Homo narrans, то мы согласимся и с тем, что истории исчезнут только тогда, когда исчезнут люди.

Говорящие о скорой кончине литературы обычно забывают, что романы, как мы их понимаем сегодня, не слишком стары. Если округлять в бóльшую сторону, можно сказать, что им около 250–300 лет, и они более или менее сформировались как жанр тогда, когда люди благодаря эпохе Просвещения стали грамотнее и начали больше читать. Но 250 лет – всего лишь крохотный отрезок человеческой эволюции; мы видели, например, как во времена Шекспира люди искали истории в основном в театре.

Очевидно, что новые технологии преображают все с небывалой скоростью, и истории не исключение. Первым побуждением родившихся в аналоговом мире будет сказать, мол, раньше было лучше. Но как вы думаете, оригинально ли это утверждение? Через несколько лет после появления печатного станка Гутенберга бенедиктинский аббат Иоганн Тритемий утверждал, что печатные книги уступают рукописям. «Когда переписчик делает свою работу, он посвящается в божественные тайны и чудесным образом просвещается», – говорил аббат. Сегодня мы склонны полагать, что романы прошлого века чудесным образом просвещают нас, в отличие от сегодняшней ужасной литературы; по сути, мы не так уж далеко ушли от Иоганна Тритемия.

Но эволюционируют не только истории, меняется и рынок. И масштаб этих трансформаций обычному человеку осознать сложно. Я считаю, что главная проблема для современного писателя – именно это, а не технологичность. Начиная с 1960-х гг. независимые издательства начали процесс слияний и поглощений, который завершился появлением транснациональных компаний чудовищных размеров.

Джейсон Эпштейн, два десятилетия руководивший издательством Random House, вспоминал семейную атмосферу, царившую там в 1950-е гг., дружбу между редакторами и писателями, которая часто перерастала во вражду. Он помнил старое здание издательства, его лифт, который, казалось, приводился в движение шкивами, внутренний двор с шестью парковочными местами и телефонный справочник, состоявший всего из одной страницы. В 1969 г. издательство переехало в огромное стеклянное здание на 39-й авеню; Эпштейн вспоминает, что в день переезда у всех было ощущение расставания, потери. По словам Эпштейна, они лишились не просто парковочных мест, а своей индивидуальности. Тридцать лет спустя телефонный справочник Random House состоял уже из 114 страниц.