Когда Фридриху Ницше было за тридцать, серьезная близорукость стала вызывать у него приступы мигрени – настолько сильные, что немецкий философ решил уйти с должности профессора в Базельском университете. Ницше не мог сосредоточиться на странице больше чем на двадцать минут и подумывал отказаться и от писательства. Затем он узнал, что некий датский изобретатель запатентовал одну из первых пишущих машинок. Она называлась шаровой из-за необычной формы: у машинки была вертикальная ориентация вместо привычной сегодня горизонтальной. Клавиши находились в верхней части и располагались на шарообразной поверхности (отсюда и название «шаровая»), а под ней помещалась бумага.

Шаровая пишущая машинка не только примирила Ницше с писательством, но и изменила форму его прозы. Из-за того, что проблемы со зрением едва позволяли Ницше видеть, что он пишет, а также из-за некоторых сложностей с использованием новой машинки его стиль стал более лаконичным. Его некогда длинные рассуждения превратились в афоризмы; проза также стала более телеграфной, более прямолинейной, в ней словно слышны сухие щелчки клавиш. Тексты Ницше стали такими, какими мы их знаем сегодня, во многом благодаря шаровой пишущей машинке.

Это может показаться глупостью, но во время написания этой книги я постоянно думал о Ницше и его шаровой пишущей машинке. Сама моя книга была бы разной в зависимости от того, писал бы я ее от руки, печатал на машинке или набирал на клавиатуре. Собственно, компьютер, на котором я собираюсь закончить эту книгу, отличается от того, на котором я ее начинал, хотя на самом деле он один и тот же.

Поясню: в процессе работы над текстом отвалились клавиши «e» и «o». Я их не заменил, и вместо них теперь зияют пустые места. Это неизбежно сказалось на том, как я пишу. Чтобы набрать «е» или «о», мне приходится на несколько десятых долей секунды останавливаться и сильнее нажимать на то место, где раньше была соответствующая клавиша, что замедляет поток моих мыслей. «Когда я пишу от руки, – говорил Фостер Уоллес, – я заставляю свой мозг ждать руку». Я же сейчас заставляю свой мозг ждать, пока мой палец ткнет в дырку. Возможно, кое-какие идеи так и не оформились у меня в голове, потому что я слишком надолго останавливался, чтобы нажать на то место, где была клавиша «е». Другие же, вероятно, появились как раз потому, что у меня было больше времени, пока я нажимал на «о». Когда я закончу эту книгу, я уже не буду тем человеком, который ее начал. За два года, что я ее писал, я вернулся в Париж, побывал в Мексике, на Мальте, в Дании, познакомился с одними людьми, отдалился от других, много читал и пережил момент личного катарсиса, о котором расскажу чуть позже. И все эти изменения разбросаны по страницам книги.