Я печатал эту книгу по большей части в двух кафе в Сантьяго и в двух других в маленьком городке А-Гуарда в устье реки Миньо. В каждом из них я провожу по три-четыре часа подряд и выпиваю там лишь пару чашек кофе – но не из-за скупости, а потому что я не Бальзак и мой организм не выдержит большей дозы кофеина. Мне всегда было интересно, что обо мне думают официанты; боюсь, ничего хорошего. В одно из этих кафе в А-Гуарда каждый день приходит старик с кожей, пятнистой, как банановая кожура. Обычно он садится за соседний с моим столик и читает книгу с помощью увеличительного стекла. Образ старика с лупой любопытен и мог бы быть даже приятным, если бы не исходящая от него невыносимая вонь. Создается впечатление, что он годами не стирал свою одежду. Когда он уходит, хозяйка кафе подходит с освежителем воздуха к месту, где он сидел, и обрызгивает его с таким же усердием, какое проявлял бы ликвидатор последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Мне часто кажется, что люди в этом кафе думают, будто рядышком сидят два сумасшедших: от одного пахнет дурно, а от другого не так уж плохо. Надеюсь, я второй.

Я заставлял себя писать дома разными способами. Неопубликованный черновик моего третьего романа был написан на машинке Olivetti; думаю, вы поймете, что таскать в кафе пишущую машинку казалось мне перебором. Но самое большое препятствие – это одиночество. На предыдущей работе я находился среди большого количества людей и обнаружил: если проводить в изоляции один долгий день за другим, это может дурно на мне сказаться. Я понял, что хрупкое равновесие моего настроения требует балансировки.

Это то, как обстоит дело у меня. Наверное, у других все совсем по-иному – возможно, даже наоборот. Думаю, что требования к атмосфере, необходимой для писательства, можно выработать только на собственном опыте. Работая над «Бесконечной шуткой», Дэвид Фостер Уоллес обнаружил, что общество его девушки – слишком оживленная компания, а писать дома совсем одному – чересчур одиноко. Он решил расстаться с девушкой и завести собаку.

В тех кафе, где я работаю в Сантьяго, я обычно устраиваюсь писать за барной стойкой, где иногда бывает очень многолюдно. Но в эти кафе пускают и домашних животных, поэтому рядом со мной частенько оказываются собаки. Когда я писал одну из глав, возле меня сидел далматинец. В детстве я боялся собак, а теперь этот далматинец, вздрагивавший, когда к нему кто-то подходил, вызвал во мне нежность. Возможно ли, чтобы нежность, которую породила во мне эта собака, проявилась кое-где в этой книге?

Если я что-то и знаю наверняка, так это то, что истории живые и могут полностью меняться в зависимости от условий, в которых они пишутся, и инструментов, используемых для их написания.