Нетрудно предположить, что столкновение с этим парадоксом может привести к писательскому блоку, или творческому кризису. Эта угроза в то или иное время витает над любым писателем. Норман Мейлер, который неслучайно вспомнился первым, когда мы заговорили о тщеславии, говорил: писательский блок – это крах эго. Вы вдруг теряете уверенность в том, что пишете. А, как мы уже говорили, без хотя бы минимальной уверенности ничего создать невозможно.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд предлагает нам свой взгляд на писательский блок. Если предположить, что у писателя ни разу не возникло творческого кризиса при создании первого романа, это прозвучит абсурдно. Однако тот, кто после, скажем, первых четырех страниц не знает, как продолжить, просто не писатель. Он похож на теннисиста, который утверждает, что прекрасно играет – за исключением тех моментов, когда нужно отбивать мяч ракеткой.

Писательский блок приходит позже. Скотт Фицджеральд в начале 1930-х гг. обнаружил, что не способен ничего написать. По мнению Хемингуэя, причиной стали слишком обильные похвалы, но сам Фицджеральд смотрел на ситуацию иначе. Он говорил так: за всю жизнь с каждым из нас происходят два-три ключевых события, которые отличают нас от всех остальных и порождают настоящие эмоции. Овладев писательским ремеслом, мы сможем превратить свои события и переживания в истории – и тут я вам предлагаю вспомнить главу, где мы говорили об опыте, который можно каждый раз преподносить в новом обличье и таким образом сделать из своих двух-трех историй пять, десять или сто. Фицджеральду казалось, что к моменту кризиса он выжал из себя все эмоции, а значит, писать больше не о чем. Он был совершенно истощен.

В тридцать лет Пол Остер пережил абсолютный творческий паралич, который заставил его задуматься о том, чтобы бросить литературу. У него не было денег, он только что развелся и за год не написал ни строчки. Друг, знавший о том, как тяжело у Остера на душе, пригласил его на репетицию труппы современного танца. Придя в театр, писатель был удивлен: там не было музыки, только восемь танцоров, четыре мужчины и четыре женщины, кружились, извивались, скользили и парили. Неотрывно наблюдая за тем, с какой легкостью они двигаются, взмывают в воздух, а затем плавно приземляются, будто на них вообще не действует гравитация, Остер заметил, как спадает давившая на него тяжесть, а вместо нее появляется чувство свободы и радости. К концу репетиции он преодолел свой писательский блок. «Танцоры спасли тебя», – говорит он самому себе в «Зимнем дневнике» (Winter Journal).

На следующее утро Остер снова принялся писать: то, что казалось ему невозможным, вновь стало его ремеслом. Увидев, как танцоры покоряют пространство, он подумал, что писать – это в каком-то смысле все равно что ходить, ставить одну ногу перед другой. Вы сидите в своем кабинете, говорит Остер, но мысленно продолжаете идти. Это хороший совет при писательском блоке: шагайте, ставьте одну ногу перед другой. Выйдите на прогулку, ходите не останавливаясь, а потом вернитесь к тексту и продолжайте идти сидя. Остер вспомнил слова Осипа Мандельштама: «Мне не на шутку приходит в голову вопрос, сколько подметок, сколько воловьих подошв, сколько сандалий износил Алигьери за время своей поэтической работы, путешествуя по козьим тропам Италии»[98]. Три недели подряд Остер создавал новый текст, который стал началом второго этапа его писательской карьеры – успешного.

Писать – значит делать шаг за шагом. Мы пишем, потому что несовершенны и несчастны, но писательство делает нас еще несчастнее. Все это очень абсурдно, но столь же абсурдно жить, когда конец уже известен.

Остер постоянно вспоминал о том, что, когда он закончил произведение, родившееся после танцевальной репетиции, ему позвонили и сообщили: умер его отец. Возрождение сопровождалось потерей. Стоя перед отцом и неотступно думая о «Голодаре», я понял, что каким-то образом возрождаюсь. Необязательно к лучшей жизни, но точно к другой. К той жизни, в которой смерть присутствует в полной мере. Чтобы забыть о смерти, мне нужно все больше и больше историй. Я не могу позволить себе думать о том, насколько я несовершенен, и впадать в творческий кризис.