Одна из причин этих страданий – неизбежное несоответствие между идеей, возникающей в мозгу, и тем, что удается перенести на бумагу. Фернандо Пессоа метко выразил это в «Книге непокоя»[94]: «…созданное произведение всегда представляет собой гротескную тень произведения задуманного»[95].

Какая великая истина скрывается за этой фразой! Любой, кто пытался писать, к своему изумлению обнаруживал, что бóльшая часть находящегося в голове теряется в процессе. Пришедшая на ум блестящая идея на бумаге оказывается совершенно невыразительной. Однако писатель не оставляет попыток, надеясь, что следующий абзац будет лучше. Подобные чувства испытывают люди, раз за разом теряющие деньги на финансовых пирамидах, но уверенные, что на этот-то раз им точно повезет.

Писать – все равно что пытаться наполнить таз, нося в него в ладошках воду, которая льется из крана в соседней комнате. Через несколько часов таз по-прежнему пуст, вы измучены, вода из-под крана утекла в канализацию, а единственное, что вам удалось, – это намочить коридор.

В коротком эссе «Почему я пишу» Джордж Оруэлл утверждает, что писатель обречен на кару, подобную той, что постигла Сизифа. Каждое утро он тщетно толкает на гору камень, а на следующий день он вынужден снова делать то же самое. «Написание книги – ужасная, изнурительная борьба вроде затяжной мучительной болезни. Не стоит за такое браться, если ты не одержим демоном, столь же неотвязным, сколь и непостижимым»[96], – говорит Оруэлл.

Именно этим демоном и был одержим Кафка. И тот же самый демон властвовал над многими другими людьми, подарившими нам прекраснейшие литературные произведения. В разгар работы над «Госпожой Бовари» Флобер сказал: «Сочиняя эту книгу, я подобен человеку, который играл бы на фортепиано с подвешенными к каждой фаланге свинцовыми пулями»[97]. Если бы не этот демон, большинство писателей бросили бы свое занятие. Ни один фермер не станет обрабатывать огромное поле, которое даст ему, если повезет, всего три-четыре луковицы в год. А ведь писатель занимается именно этим.

Вернемся к Пессоа, у которого было много общего с Кафкой: настолько же замкнутый и меланхоличный, блестящий и талантливый, он так же был парализован исступленным стремлением к совершенству. Именно поэтому он никогда ничего не доводил до конца. В «Книге непокоя» Пессоа излагает парадокс, связывающий писательство и страдание: «Я плачу над моими несовершенными страницами, но потомки, если прочтут их, почувствуют больше благодаря моему плачу, чем почувствовали бы благодаря совершенству, которое, достигни я его, лишило бы меня возможности плакать, а значит, и писать».

Пессоа оставляет нам два ключа. Первый – мы пишем, потому что несовершенны. Джоан Дидион говорила, что пишет, потому что это единственный способ получить доступ к собственному разуму, чтобы он дал ей ответы, которых ей не хватает. Нобелевский лауреат Юн Фоссе в одном интервью заметил: будь он счастливым человеком – не писал бы вообще или создал максимум одну книгу. «Именно неудовлетворенность собой, – сказал Фоссе, – всю жизнь заставляет меня писать».

А вот второй ключ, оставленный Пессоа: мы стремимся компенсировать собственное несовершенство, стараясь достичь этого совершенства в писательстве. Мы ищем нечто несуществующее. Следовательно, писательство делает нас не счастливее, а совсем наоборот, потому что мы никогда не сможем создать то, что нас удовлетворит, – потому что, будь мы были способны этого достигнуть, мы бы просто не писали. В этом и заключается парадокс.