Поэт Симонид Кеосский считается создателем мнемоники. Рассказывают, что как-то раз он принимал участие в многолюдном празднестве, но ему пришлось уйти, и вскоре после этого крыша дома, где остались пировать остальные, обрушилась. Останки погибших удалось опознать благодаря тому, что Симонид точно помнил, где находился каждый из присутствовавших. Так поэт открыл то, что он назвал «дворец памяти». Он помог опознать трупы, потому что оказался способен воссоздать в своей голове копию дома. Я вспоминаю историю Симонида и думаю: он ведь не знал, что крыша рухнет, и этот факт нельзя игнорировать. Я же, напротив, знал, что небо обрушится на нас, – скорее рано, чем поздно; в моей голове жило слишком много боли, чтобы создавать в ней какой бы то ни было дворец. Возможно, именно поэтому каждый раз, когда я пытаюсь вызвать в памяти образ отца в его последние дни, память упорно пытается показать мне его здоровым. Возможно, именно поэтому процесс восстановления фрагментов, которые я рассказываю о нем, оказался сложнее самого запутанного отрывка в любом из моих романов. Мне пришлось бороться с естественной склонностью мозга стирать самые болезненные воспоминания.

Если я не стану вмешиваться в этот процесс, память непременно напомнит мне о случае в 2009 г. В то время я жил в Виго[76], и мама с папой поехали туда на концерт Леонарда Коэна. Я вырос под его песни; для меня услышать его голос – все равно что вернуться в детство. Это он – мой дворец памяти, а не тот, который создал Симонид; в нашем доме Леонарда Коэна слушали задолго до моего рождения. Как-то я решил, что буду упоминать Леонарда Коэна в каждой своей книге и это станет нитью, связывающей меня с отцом; и вот я делаю это в третий раз. Если Луис Гарсия Берланга включал во все свои фильмы слова «Австро-Венгерская империя», почему я не могу сделать то же самое с именем Леонарда Коэна?

В тот день мои родители нервничали: вдруг мы с ним встретимся? «Как мы с ним встретимся? – говорил я, – Он же не будет прогуливаться по улице». Когда мы проходили мимо отеля на берегу моря, мама сказала: «Мне кажется, он здесь; так мне подсказывает интуиция». Затем появилась полицейская машина, и мы увидели, как из отеля выходит худощавый мужчина в черном костюме и шляпе с узкими полями. Я не мог поверить: в нескольких метрах от нас стоял Леонард Коэн. Мой отец, не колеблясь ни секунды, подошел к нему. Я наблюдал за этим на расстоянии. «Лен», – сказал отец. Он назвал его Лен, как будто они знали друг друга всю жизнь. Я готов был сквозь землю провалиться от стыда. Отец свободно говорил по-английски. «Лен, – повторил он, – мы со всей семьей приехали увидеть тебя, я слушаю тебя еще с семидесятых». Коэн снял шляпу и приложил ее к груди. «Очень признателен», – сказал он. По его взгляду было заметно, что он тронут. Закрывая глаза и думая об отце, я вспоминаю именно эту сцену: он стоит рядом с Леонардом Коэном, приложившим трильби к пиджаку.

Моя мама подошла к Коэну за автографом с буклетом от компакт-диска. Она порылась в сумочке в поисках ручки, но не смогла ее найти. Самым похожим на ручку предметом оказался карандаш для глаз, его она и протянула певцу. Коэн улыбнулся и расписался. Моя мама с волнением взяла буклет и прижала его к своей белой блузке. Нетрудно представить, что произошло после того, как с ней соприкоснулся свежий пигмент карандаша для глаз. Несколько лет назад я рассказал эту историю в журнале и сформулировал это так: «Леонард Коэн оказался на груди моей матери». Эта шутка показалась мне тогда невыносимо смешной и изящной. Это не так; сомневаюсь, что и моя мама сочла бы ее смешной и изящной, прочитай она статью. Думаю, мама вообще не знала о ее существовании. Но, как видите, я на всякий случай упомянул об этих своих словах в книге, которую мама наверняка прочтет. Ничего не могу с собой поделать: я ведь писатель, я должен обо всем рассказывать – такова темная сторона того, что ты подпитываешься реальностью. Писатель рассказывает истории, которые с ним происходят, и не может их не рассказывать, какой бы вред это ни причиняло другим. Истории создают нас, но они же могут нас и разрушить.