Наблюдая за тем, как угасает отец, я и не думал, что он когда-нибудь появится в одной из моих книг, и не делал никаких записей в блокноте. На самом деле я забыл многое из происходившего в те недели. Как ни странно, я не помню почти ничего, кроме наших разговоров о книгах и фильмах. Об остальном у меня сохранились лишь обрывочные воспоминания. Например, помню, как отправился из Сантьяго в Корунью, узнав, что отец попал в реанимацию. Когда я приехал в больницу, два моих брата с мрачным видом ждали у двери; я попытался крепко обнять их, но они держались так строго и отчужденно, как будто я сжимаю в руках знак «Конец дороги».

Я помню зеленоватый цвет отцовской кожи, когда гроб открывали перед кремацией. Отец больше походил на свечу, чем на человека; помню, насколько абсурдным было проверять, что там именно он. Чего все боялись? Что, когда они откроют гроб, внутри окажется моя мать, которая будет стучать по стеклу и кричать: это не я, это не я, это не я?

Я помню исторический журнал, который мама купила отцу, чтобы он мог немного отвлечься, но он лишь бегло пролистал страницы. Такие детали, связанные с утратой, всегда выбивают меня из колеи. Я имею в виду вещи, которые потом оказываются бесполезными. Одна моя подруга, желая сделать своему партнеру подарок на Рождество, оборудовала для него на чердаке кабинет. И через считаные дни он бросил ее. У них был общий ребенок, но больше всего в их расставании меня огорчал тот самый кабинет. Не знаю, то ли я социопат, то ли просто моя голова устроена так, что ее занимает исключительно рассказывание историй. Такое впечатление, что в нее заложен знаменитый принцип чеховского ружья: если в первом акте на сцене висит ружье, в последнем кто-то обязательно должен из него выстрелить. Именно поэтому мой негибкий мозг не находил смысла в существовании что кабинета на чердаке, что исторического журнала. На месте подруги я бы взял молоток и разгромил этот кабинет; в больнице я хотел разорвать на кусочки журнал. Тогда бы в этом был повествовательный смысл. Если бы в порыве ярости я разорвал журнал в клочья, все обрело бы смысл. Но я этого не сделал, а потому каждый день, когда я навещал отца, на меня с обложки неизменно смотрела Мария Монтессори.