Конечно, трудно представить себе адвоката, рассказывающего о законах и правовых нормах отцу, лежащему на больничной койке; но, думаю, что даже те, кто посвящает себя писательскому ремеслу, иногда сомневаются в его серьезности. Что в нем общего с настоящей работой?

Когда Джон Чивер писал рассказы, он вставал утром, одевался так, будто собирался в офис, и спускался в лифте вместе со всеми служащими, которые, доехав до первого этажа, спешили каждый по своим делам. Если кто-то хотел пропустить его, он говорил: «Нет, спасибо, я не выхожу». В ответ он получал удивленный взгляд – лифт ведь на первом этаже! Но все было правильно: Чивер спускался ниже, в подвал, в ад. Он заходил в маленькую кабинку, снимал костюм, складывал его, а затем в нижнем белье садился за пишущую машинку и создавал свои рассказы. В полдень он снова надевал костюм и поднимался в лифте вместе с офисными служащими, возвращавшимися домой на обед.

Чивер чувствовал необходимость маскироваться, находясь среди людей, живущих обычной жизнью, поскольку невозможно заставить их понять повседневную жизнь писателя. В лифте Чивер принуждал себя выглядеть как все, он надевал маску, потому что всегда считал себя мошенником, фикцией. Настоящим вымыслом для Чивера были не его рассказы, настоящим вымыслом был он сам.

Пока я это пишу, в кафетерий, где я работаю, зашли несколько знакомых женщин, я поприветствовал их улыбкой и почувствовал себя неловко: может, стоит подойти к их столику и поговорить? Вероятно, я веду себя невежливо? Но это же мой офис! Что бы обо мне подумали, если б я пришел к знакомому на работу, сел рядом и смотрел, улыбаясь, а потом сказал: «Господи, какой невежа, он не обращает на меня внимания и продолжает трудиться»?

Это напоминает мне исторический анекдот, который рассказывала Алехандра Писарник о Хасинто Бенавенте, втором лауреате Нобелевской премии по литературе из пишущих на испанском языке. Драматург, сидя в театре, глубоко задумался, погрузившись в редактуру своей пьесы «Страстотерпица» (La Malquerida), и вдруг почувствовал, что его постукивают по плечу. Какой-то зритель интересовался, не знает ли писатель, где туалет. Бенавенте не мог поверить, что его работу прервали ради этого: разве стал бы тот же самый человек врываться в операционную, чтобы спросить врача, где можно облегчиться? «Дверь вон там, слева, – ответил Бенавенте, глядя на руку, которой вопрошавший коснулся его плеча, словно на голубя, опорожнившегося на его пиджак. – Вы не ошибетесь, – добавил он, – на ней есть небольшая табличка с надписью “Джентльмены”. Но не беспокойтесь, не обращайте внимания на табличку и входите».