Лужин противоречит теории Хёйзинги, утверждающей, что одна из характеристик игры заключается в том, что от нее можно отказаться в любой момент; это не обычная жизнь, пишет Хёйзинга, а временное бегство от нее. «Игра, – говорит он, – по сути, избыточна»[57]. Эта кажущаяся незначительность игры приводит к тому, что работа создателей историй часто не воспринималась всерьез, а иногда даже считалась шутовской.

Известен исторический анекдот о том, как прусский натуралист Александр фон Гумбольдт признался одному врачу в Париже, что хотел бы встретиться с пациентом, которому поставили диагноз «сумасшествие». Врач ответил, что сделает все возможное, чтобы оказать ему эту услугу. Через несколько дней Гумбольдт получил приглашение поужинать в доме врача.

В тот вечер хозяин усадил Гумбольдта между двумя гостями: один, воспитанный и хорошо одетый, за весь ужин почти не раскрыл рта; другой, бурно жестикулирующий и эксцентричный, говорил на всевозможные темы и сопровождал свои слова самыми неприятными гримасами. Когда ужин закончился, Гумбольдт, увидев, что доктор находится в другом конце комнаты, решил поговорить с ним. Он осторожно указал на странного человека, который продолжал болтать без умолку, и прошептал: «Мне нравится ваш сумасшедший». Врач посмотрел на Гумбольдта с большим удивлением. «Но ведь сумасшедший – это другой, – сказал он. – Тот, на кого вы мне указали, – это писатель Оноре де Бальзак!»

Стефан Цвейг развивает эту мысль в своей биографии Бальзака: «Человек, казавшийся своим современникам безумцем, был в действительности самым дисциплинированным творческим умом эпохи и величайшим тружеником всей современной литературы»[58].

Дурная слава этого ремесла затрудняла карьеру некоторых авторов. Юкио Мисима начал писать, едва ему исполнилось двенадцать; его тексты публиковались в школьном журнале, и мать очень гордилась сыном. В то время отец Юкио работал в Осаке и жил отдельно от семьи, которая оставалась в Токио.

Адзуса, так звали отца мальчика, не очень-то ценил творческое призвание первенца. Вернувшись из Осаки и узнав о литературных успехах Юкио, он пришел в ярость. Он бросился к письменному столу, за которым Мисима работал над рукописью, схватил стопку страниц и разорвал их, а затем разбросал клочки по комнате. Подросток плакал, глядя, как то, что недавно было его рассказом, разлетается стаей снежинок.

Адзусе писательство казалось игрой, чем-то несерьезным. Мисима хотел изучать литературу, но отец заставил его изучать право, чтобы тот мог стать таким же государственным служащим, как и он сам. Отец отчасти добился своего: получив высшее образование, Мисима стал работать в министерстве. Но это не помешало ему писать. К двадцати трем годам он зарабатывал творчеством достаточно, чтобы отказаться от госслужбы. Это вновь вызвало споры в семье. В конце концов Адзуса сдался, но с условием. «Ладно, – сказал он, – если ты настаиваешь, уходи из министерства, но смотри, ты должен стать лучшим писателем в стране, слышишь меня?»

Скажите, много ли вы знаете других профессий, которые считаются серьезными только в том случае, если вы в них лучший или один из лучших? Это, конечно, остальные художественные дисциплины и, возможно, спорт. Короче говоря, игры. Или, как сказал бы Хёйзинга, все избыточное. Никто не скажет: «Хочешь быть юристом? Хорошо, но убедись, что ты лучший в стране». Писатель всегда привносит в то, что делает, тень несерьезности.