В детстве я почти каждый день боялся смерти отца. Я родился в районе кораблекрушений, на побережье с острыми скалами и частыми штормами. Я видел, как нефть с кораблей превращается в темные тучи и волны, черные, как смоль. Один из лучших друзей отца погиб в пожаре на огромном нефтяном танкере; другой, как я уже упоминал, спасся от пламени, сбежав через шахту лифта. На протяжении всего детства я боялся смерти отца каждый день, когда его не было рядом со мной, – ведь я не мог потрогать его и убедиться, что он жив.
«Все, что имеет значение для твоей жизни, происходит в твое отсутствие», – писал Салман Рушди в «Детях полуночи». В больничной палате я уже не сомневался, что мои детские страхи сбудутся и отец умрет в мое отсутствие. Я мог навещать его лишь раз или два в неделю: мы жили в разных городах, и я был занят продвижением своего второго романа, поэтому ездил по всей стране. Не буду врать, да и какой сейчас в этом смысл: я отказывался проводить ночи в больнице с отцом, это казалось чрезмерным, как если бы пара, только-только выкарабкавшаяся из тяжелой финансовой ситуации, сразу решила влезть в ипотеку. Я полагал: чтобы мы чувствовали себя комфортно и залечили воображаемые раны, которые оба нанесли друг другу, нужно время. А его-то у нас и не было.
Поэтому я знал, что в любой момент мама может позвонить и сообщить, что в мое отсутствие произошло одно из самых значимых событий в моей жизни – смерть отца. Удивляться было нечему – вспомните, ведь молодой врач уже в первый день принес нам соболезнования. Вся наша семья ждала одного и того же известия, наша жизнь остановилась – и в то же самое время шла вперед. Это странное чувство, но что-то подобное рано или поздно испытываем все мы. В очереди в супермаркете, в метро, в кафе или в офисе каждый день есть люди, которые вроде бы живут своей жизнью, а на самом деле просто ждут телефонного звонка с самыми плохими новостями.
Те дни хорошо описывает одна история. Ученик мудреца Чанакьи спросил, что значит жить в миру и одновременно не жить в нем. Чанакья ответил, что на следующий день в городе будет праздник, и приказал ученику пройти через толпу, неся на голове кувшин, наполненный водой. Если хоть одна капля прольется, ученику отрубят голову. На следующий день, представ перед мудрецом, ученик не смог ответить на вопрос, как прошел праздник, потому что сосредотачивался только на воде и кувшине. Это, сказал ему Чанакья, и значит жить и не жить в миру. В те недели мои братья, моя мать и я ходили с кувшином на голове.
Мой отец, напротив, не смирялся, и каждый день, когда я его навещал, говорил, что, возможно, ему станет немного лучше и можно будет отправиться домой; затем он менял тему и спрашивал, не читаю ли я какую-нибудь интересную книгу. Если он молчал, я говорил с ним о фильме, который, как я знал, он видел, задавал ему вопросы, на которые, по моему мнению, у него были ответы. Я и сам знал ответы, но это было неважно: я слушал отца, его надтреснутый голос, учащенное дыхание. Слушал, как он рассказывает истории, которые рассказывал мне уже тысячу раз. Я чувствовал себя тем человеком, который снова и снова слушает одну и ту же песню или перечитывает одни и те же страницы одной и той же книги. Истории, которые мы так хорошо знаем, – это наш дом. Я хитрил со своим отцом и смотрел в его глаза так, словно меня удивляло рассказанное им, а он смотрел в мои, словно говоря: я знаю, что ты делаешь, но спасибо тебе. Ну, или что-то вроде того. Кто знает.
В тот день я сказал ему, что читаю «Детей полуночи», но не из-за той самой фразы об отсутствии, а из-за эпизода с доктором с огромным носом. Мой отец был человеком с самым большим носом, какой я видел в своей жизни. Это был особенный нос, по форме напоминающий идеальный разносторонний треугольник. У многих на носу видны впадинки или горбинки, но не у отца: его нос был абсолютно прямым. Сам отец считал свой нос выдающимся; не знаю, был ли он таким уж выдающимся, но такой надо было еще поискать – это точно. Дома над носом моего отца всегда подшучивали, и он всегда благосклонно принимал эти шутки. Поэтому я решил рассказать ему об эпизоде из «Детей полуночи».
В романе Рушди доктору с большим носом поручают лечить девушку, но при исцелении ее недугов доктор может видеть ее тело только через простыню с отверстием диаметром около двадцати сантиметров. Девушка постоянно болеет, год за годом, и каждый раз страдают разные части ее тела: большой палец левой ноги, правая лодыжка, икра, колено, бедро… Одну за другой девушка показывает их врачу через отверстие в простыне. Болезни постепенно поднимаются выше и охватывают верхнюю половину тела пациентки, минуя интимные места. Доктор удивляется: как так получается, что болячки всегда поражают разные места? «А это только доказывает, что вы – хороший доктор. Лечите раз и навсегда», – отвечает отец девочки. Через три года после того, как она становится его пациенткой, доктору приходится лечить ее грудь. К этому времени он уже влюбился в своеобразный коллаж из осмотренных им в разное время кусочков женского тела, а в деревне уверены, что отец пытается свести свою дочь с доктором. Наконец приходит черед головной боли: доктор наконец может взглянуть на лицо девушки и находит его красивым. А что же сама пациентка? До сих пор она видела только руки доктора сквозь дырку в простыне. Когда же она наконец видит лицо человека, который станет ее мужем, первое, что она говорит: «Но Боже мой, доктор, вот это нос!».
Отец улыбнулся, и его крохотные зубы обнажились. Они всегда были маленькими, но у меня создалось впечатление, что они стали еще меньше. Я думал, что, когда его лицо исхудает, нос будет выделяться на нем, но и он, казалось, уменьшился тоже. Отец весь уменьшался, он исчезал. По крайней мере моя история о докторе и простыне заставила его улыбнуться. Возможно, это была последняя улыбка, которой я добился от отца, – не помню, чтобы он с того момента улыбался.
Мама говорила, что после моих визитов он был доволен, но измотан, потому что слишком много разговаривал. Я думал, что он одинаково разговаривает со всеми, кто его навещает, но, видимо, так воодушевлен он был, только когда рядом находился я. Мне стало интересно, был ли я для отца особенным, хотел ли он говорить со мной, потому что я – это я, потому что он был моей Вирджинией Вулф, а я – его Кэтрин Мэнсфилд. Или, может, причина его разговорчивости была в желании скрыть, насколько мы отдалились друг от друга до того, как он заболел? Если бы мне пришлось биться об заклад, я бы сказал, что отцу просто нравилось со мной разговаривать. Но кто знает, да и какое это теперь имеет значение?
Мы с ним оба были согласны с тем, что жизнь состоит из историй, и они были нашей любимой игрой. Именно они заставляли его улыбаться и показывать свои крошечные зубы. Когда человек умирает, вы не говорите с ним о Боге, смерти, науке или загробной жизни – вы рассказываете ему истории, чтобы он улыбнулся. Позже, в траурном зале, вы делитесь этими же историями с семьей и все вместе смеетесь, будто играете в попытки скрыть боль. Разве это не лучшее доказательство того, что нет более важной игры, чем рассказывать истории?