Я уже говорил, что приносил свой второй роман отцу в больницу и он не смог его прочитать, хотя несколько раз начинал: долго сосредотачиваться на чем-либо он был не в состоянии. Поэтому я удивился, когда мама передала мне то, что услышала от отца. По ее словам, он сказал: если бы он сам написал роман, эта книга была бы точно такой же, как моя. Будь это правдой, это, наверное, стало бы самой прекрасной похвалой, какую может получить писатель, учитывая ситуацию, в которой ее произнесли. Но я сам этого не слышал, а отец ничего не говорил о моем романе – возможно, потому что был смущен своей неспособностью добраться дальше двадцатой-тридцатой страницы.

Зато однажды я стал свидетелем другой сцены. Я сидел у отца в палате, и туда вошла мама. Моя книга лежала на тумбочке рядом с мадленками в пластиковом контейнере. Эти мадленки отец обычно не ел, а я потом забирал их с собой и набивал ими рот в машине по дороге домой, чтобы не рассказывать о том, что мне довелось пережить в больнице. Я знал, что в будущем они станут моими мадленками Пруста[47]. Мама указала на роман, взяла отца за руку и сказала ему: вот видишь, твой сын – писатель, кем и ты всегда хотел быть. «Что? – подумал я про себя. – Мой отец хотел быть писателем? Вот это новость. Как могло случиться, что я стал по-настоящему узнавать отца лишь в последние недели его жизни?» От этой мысли я немного растерялся и, как мог, улыбнулся под маской.

Я заметил, что отец грустно смотрит на меня – до этого момента я не осознавал, что грустное выражение глаз у меня именно от него, – и спросил себя: не завидует ли он, что я добился того, о чем мечтал он. Потом я заметил, что он смотрит мне не в лицо, а на грудь. Я уверен, что это был просто отсутствующий взгляд, но он заставил меня подумать вот о чем: если мой отец и завидовал во мне чему-то, так только тому, как работали мои легкие в тот самый вечер, как легко циркулировал воздух в моих альвеолах – в его пораженных фиброзом альвеолах он так циркулировать не мог. Если мой отец когда-нибудь и завидовал чему-то во мне, то только эластичности пузырьков в моих легких. В голове зазвучала песня Фабрицио де Андре, в которой один из разбойников, распятых рядом с Христом, рассуждает о своих грехах. Я не отказался от вчерашней зависти, говорит он, просто сегодня я завидую вашей жизни.