«Литераторы все тщеславны, завистливы», – сказал Толстой. Предыдущую главу мы посвятили высокомерию, а в этой поговорим о зависти. Как мог Толстой, которого при жизни считали легендой, завидовать другим писателям? Он добился того, о чем мечтает любой человек; он сам должен был быть предметом зависти других, не так ли?

В момент смерти Достоевского Толстой переживал глубочайший кризис, вызванный тем, что он достиг всего, к чему стремился. У него было все, но он не чувствовал себя счастливым, и это оказалось самой страшной мукой. Возможно, именно поэтому он плакал над смертью Достоевского: он потерял единственного соперника, который мог затмить его как писателя. Какая у него теперь оставалась мотивация?

Наивно полагать, будто успех помогает уменьшить зависть. Он лишь побуждает ее расти и расти. Аристотель в «Риторике» говорил, что зависть следует максиме «и горшечник [завидует] горшечнику»[44]. Мы соперничаем с теми, кто стремится к тому же, что и мы. Нет смысла в том, чтобы горшечник завидовал королю, так же как не было бы никакой логики и в том, чтобы король завидовал горшечнику.

Вот пример. Думаю, что каждый год, когда вручается Нобелевская премия по литературе, многие из нас на секунду задумываются, каково это – ее получить. Однако никто из нас, неизвестных писателей или простых читателей, не испытывает настоящей зависти к нобелевскому лауреату: он кажется таким далеким, что мы просто не можем расстроиться, если Шведская академия забудет о нас. Но не кажется ли вам, что именно номинанты на премию, которые каждый год остаются без нее, завидуют нобелевским лауреатам по-настоящему? Положение этих номинантов бесконечно лучше нашего – нам такого никогда не добиться, и все же именно их гложет зависть, когда секретарь Шведской академии объявляет имя лауреата.

Хорошо, скажете вы, но если человек получит Нобелевскую премию или станет легендой при жизни, кому тогда он может завидовать, достигнув вершины? Тут как раз можно привести в пример Толстого, который не забывал своего уже мертвого соперника. Еще чаще бывает такая ситуация, что, как сказал Норман Мейлер после триумфа романа «Нагие и мертвые», соперник – это слава твоих же прежних достижений. Помню, как норвежца Магнуса Карлсена, на тот момент чемпиона мира по шахматам, спросили, кто его любимый игрок прошлого. Магнус улыбнулся и ответил, что это он сам лет пять назад. Все журналисты посмеялись, но я думаю, что этот ответ был не просто шуткой. Наше эго горшечника склонно искать другого горшечника, чтобы ему позавидовать, а если его не находит, то завидует собственной былой славе в горшечном ремесле.

В разгар личного кризиса Толстой стал часто посещать обездоленных и был потрясен ужасающими условиями их жизни. Толстой принадлежал к привилегированному слою общества и попытался привлечь внимание правящих классов к тяжелому положению бедняков. Он стал сторонником христианского анархизма, что вызвало у богачей в основном лишь презрение. Многие считали, что это было не искреннее проявление веры, а новый способ добиться восхищения окружающих: Толстой больше не хотел быть просто лучшим писателем, он захотел стать еще и самым святым. Но Бертран Рассел предупреждает: святость не защищает от зависти. Сомневаюсь, говорит Рассел, что святой Симеон Столпник, который в качестве аскезы провел последние тридцать семь лет своей жизни на семнадцатиметровом столбе, искренне обрадовался бы известию, что другой святой взобрался на столб поуже его собственного.

Зависть, добавляет Рассел в «Завоевании счастья»[45], – самая прискорбная из всех характеристик рода человеческого: завистник желает навредить объекту своей зависти – вспомним, как Толстой открыто критиковал Достоевского, – однако испытываемое им чувство делает несчастным его самого. Японская пословица гласит: «Задумаешь кому-то отомстить – копай две могилы». Заменим «отомстить» на «завидовать» – и получим еще одну очень мудрую пословицу.

Зависть никому не приносит счастья. В книге «Бесконечная шутка» Дэвид Фостер Уоллес объясняет почему. Азиатский теннисист, одиннадцатилетний мальчик, так завидует победителю турнира «Ролан Гаррос» Майклу Чангу, что не может ни спать, ни есть. Один из психологов в теннисной академии предупреждает мальчика, что тот угодил в капкан наваждения. «Ты предполагаешь, что у твоей болезненной зависти к Майклу Чангу есть оборотная сторона: а именно чувство удовольствия Майкла Чанга от зависти Ламонта Чу. Нет такой буквы в этом слове»[46], – говорит он.

Если бы такая взаимность существовала, желание быть объектом зависти имело бы смысл – недостойный, но все же смысл. Но нет, это лишь самый абсурдный и бесполезный путь к боли. Путь красоты, творческого восприятия в литературе проходит через такие точки: наблюдение – память – воображение. В противоположность ему путь несчастья ведет нас от неуверенности к надменности и в итоге – к зависти.