Большая часть нашей внутренней жизни важна, но ею пренебрегают
В нашей культуре большое внимание уделяется явному, открытому и объективному. Эта тенденция стала побочным продуктом поразительных и буквально меняющих мир достижений XX века в области естественных наук. Сейчас, когда этот замечательный период вступает в переходную фазу, необходимо осознать, какой ценой он нам дался: человек стал единицей массовой статистики, взаимозаменяемым покупателем и потребителем, объектом рекламы и пропаганды, а также типичным пользователем для разработчиков различных программ, кампаний и прочих сервисов по оказанию «человеческих услуг».
Трагедия состоит в том, что зачастую человек утрачивает свою уникальность даже для самого себя. То, что осталось от индивидуальности, почти полностью сосредоточено в субъективной сфере. Той самой, которая подвергается либо презрительному игнорированию, либо манипуляциям со стороны массового маркетинга, широких социальных движений и, как это ни прискорбно, даже со стороны большей части психологической и психотерапевтической теории и практики.
Таким образом, субъективное, как последнее прибежище индивидуальности, находясь под постоянной угрозой, становится объектом манипуляций, но при этом никогда не разрушается полностью и является той самой основой, на которой строятся наши надежды на терапевтические изменения.
Что такое субъективная сфера? По сути, именно она является истинно психологической. Это богатый, многомерный, постоянно развивающийся и продуктивный внутренний мир, который является личным для каждого из нас, но который также составляет основу для всего, что мы глубоко разделяем между собой. Он является основным местом, где происходят те изменения, которых может достичь психотерапия.
Внутри каждого из нас течет река, и ее течение представляет собой непрерывный процесс, сознаваемый аспект которого мы называем осознанием или самосознанием. В более широком контексте это и есть наша субъективная сторона.
Психотерапия, которой я занимался в течение полувека, дала мне очень ценные уроки того, насколько важным для жизни каждого человека является его внутренний опыт. Однако не обязательно быть психотерапевтом или клиентом психотерапевта, чтобы понять смысл того, что я собираюсь здесь описать. Эти идеи применимы к любой жизни[92].
Вот как это происходит. Когда новый клиент впервые приходит в мой офис, я сталкиваюсь с безграничной тайной. Более того, я знаю, что спустя три года и триста сеансов, когда этот человек попрощается со мной окончательно, я все равно не буду знать все ни о нем, ни о его жизни.
Все наши профессиональные навыки и гуманное сочувствие отступают перед необъятностью жизни одного человека. Особенно когда речь идет о его субъективной жизни. Каждый человек – это планета, которую мы можем видеть только на расстоянии и которую никогда не сможем исследовать полностью.
Это можно проиллюстрировать письмом, которое я получил от опытного психотерапевта, вызвавшегося дать мне интервью в рамках образовательной программы для терапевтов. Вскоре после того, как наша встреча состоялась, я направил своей собеседнице видеозапись интервью, просмотрев которую она написала мне, поделившись своими впечатлениями о полученном опыте.
Я была очарована просмотром видеозаписи, наблюдая за собой с позиции стороннего наблюдателя. Я осознавала, как мало доступа у нас, терапевтов, к тому, что на самом деле происходит внутри человека, как много поворотов и изгибов, тонких эмоциональных всплесков, образов, которые я могу проследить в своем воображении, в своих воспоминаниях о том, как это воспринималось мной в тот момент. И насколько же относительно малая часть всего этого действительно доступна терапевту. Это еще раз указывает на то, что нам необходимо доверять клиенту и поощрять его к самостоятельной работе.
В этом письме отражена смелая и зрелая точка зрения его автора. Слишком многие терапевты убеждены, что знают о своих клиентах все, что им нужно знать, и, следовательно, им известно и то, как клиент должен поступать со своей жизнью. Однако наличие такой иллюзии выдает специалиста с опасно суженным представлением о человеческой природе.
Каждый из нас в той или иной степени является загадкой для любого другого человека, с которым мы общаемся. Матери, вопреки распространенному мнению, не знают своих детей достаточно хорошо – к своему разочарованию и зачастую к облегчению для самого ребенка. Влюбленные, жаждущие узнать все, что касается человека, которого они обожают, все равно ограничены самими собой и тайной, остающейся нераскрытой даже при самых откровенных отношениях. Биографы, погрузившись в свою работу, довольно скоро осознают, что в их понимании описываемой личности имеются серьезные пробелы, и иногда прибегают к вымыслу, чтобы внести соответствующие их представлениям исправления, а иногда просто признаются в ограниченности своих знаний, давая критикам пищу для размышлений.
Факт остается фактом: каждый человек – по крайней мере в некоторой важной степени – является загадкой для любого другого человека, будь то терапевт, супруг, любовник, родитель, ребенок, брат или сестра или кто бы то ни было еще. Мы – загадки, потому что каждый из нас буквально существует внутри себя. Осознанно или нет, но любой из нас живет наиболее искренне и полно в своем внутреннем и необратимо частном (субъективном) мире. И хотя наши индивидуальные миры имеют много общего и между ними возможно активное взаимодействие и обмен опытом, каждый из них по-своему уникален.
И здесь обнаруживается парадокс: наши общие черты в основном объективны, наши индивидуальности в основном субъективны, и все же в глубине субъективного существует более тонкая связь между всеми людьми.
Индивидуальная тайна, которой обладает каждый человек, придает интерес отношениям, разочаровывает и мучает влюбленных, уязвляет терапевтов и может оказаться крайне важной, когда мы видим признаки ее существования в другом человеке. Одна из таких тайн погубила моего друга-психиатра: пациент сообщил о своем приходе, и когда мой друг подошел поприветствовать посетителя, тот выстрелил в него из пистолета.
Профессиональные навыки не позволяют нам проникнуть во все тайны, а значит, мы не можем рассчитывать на то, что они спасут нас от катастрофы, которая может произойти по причине, связанной с одной или несколькими из таких тайн. Однако из этой же глубины, которую мы не в состоянии исследовать полностью, могут появиться неожиданная сила и понимание.
Я не пытаюсь использовать причудливые выражения, когда пишу о «тайне». Я признаю глубинную природу каждого человека, которую никакие слова не способны передать в полной мере. И все же каждый из нас, если научится по-настоящему слушать, может почувствовать ее внутри себя и ощутить в тех, с кем мы находимся в достаточно искренних отношениях. Причем это касается не только позитивных отношений. Конфликтные связи также могут заставить нас осознать непостижимую глубину оппонента.
И эту же самую тайну те, кто придерживается объективистской точки зрения, отвергают как поверхностную, а манипулирующие терапевты, учителя и другие авторитеты, скорее всего, отметут как не относящуюся к делу. Даже когда у них возникает некоторое понимание внутренней природы тех, с кем они взаимодействуют, они настаивают, что не могут тратить время на беспокойство об этом; что данный феномен слишком изменчив, чтобы иметь значение; и – если они будут достаточно откровенны – что они в любом случае не знают, что с этим делать.
Говорить о «содержании» субъективного – значит использовать неуклюжий вымысел как способ свести воедино множество человеческих характеристик, которые, хотя и являются взаимосвязанными, в нашем повседневном восприятии часто кажутся совершенно самостоятельными. На самом деле это полезно; а вот что действительно не является полезным, так это рассматривать субъективное как некий контейнер, не связанный с тем, что в нем содержится. Возможно, стоит подумать об «элементах» или «ингредиентах» субъективного как о другом способе обозначить этот важный кластер нашей внутренней деятельности.
При рассмотрении списка, представленного в табл. 11.1, важно помнить о двух характеристиках субъективного: 1) диапазон субъективного, по сути, бесконечен; 2) осознание субъективного, особенно когда мы пытаемся выразить его словами, часто характеризуется неоднозначностью, неполнотой и неопределенностью.
Очевидно, что этот список не является ни полным, ни в достаточной степени систематизированным. Отчасти это объясняется тем, что категоризация внутренних переживаний может способствовать как сокрытию, так и раскрытию богатства внутренней сферы. Действительно, многие стандартизированные (и «объективные») опросники и тесты претендуют на то, чтобы упаковать важные человеческие переживания в очень ограниченный набор опций[93]. Следствием этого становится потеря достоверности результатов, полученных в результате таких прокрустовых упрощений. Попытка сохранить субъективный опыт в его истинных качествах и одновременно рассказать о нем так, чтобы разные люди могли признать некоторую степень его общности, – это сложная, но важная задача.
Таблица 11.1. Неполный список ингредиентов субъективного
За общим определением следуют примеры
• Система конструктов «я и мир».
• Интенциональность: желание, стремление, готовность, намерение.
• Интерпретация восприятия: значения.
• Перспективность: предчувствия, опасения, страхи, надежды.
• Обучение: воспоминания, реминисценции.
• Аффилиативные эмоции: радость, симпатия, гордость, самоуважение.
• Контрэмоции: гнев, антагонизм, враждебность.
• Стресс: беспокойство, боль, дистресс.
• Разочарование: стыд, вина, страх, сожаление, обвинение.
• Воображение: творчество, инновации, адаптация.
• Отношения: любовь, дружба, воспитание детей, дружеские отношения.
• Эротизм: чувственность, сексуальность, садизм-мазохизм.
• Соперничество: вожделение, зависть, жадность, азарт.
• Предательство: вероломство, искажение, соблазн.
• Игра: юмор, веселье, развлечение.
• Драйв: амбиции, честолюбие, конкуренция.
• Преданность: верность, стойкость, лояльность
Еще одно очевидное следствие из этого списка: качества, которые делают человека привлекательным или отвратительным, продуктивным или инертным, – это субъективные характеристики.
Если поразмыслить над опытом наблюдения за своим внутренним процессом, этой рекой субъективности, можно легко заметить, что для того, чтобы перевести в слова то, что мы там обнаруживаем, требуется хотя бы краткое мгновение. Это объясняется тем, что субъективное является дорефлексивным, довербальным, дообъективным. На самом деле оно представляет гораздо большее, чем мы можем выразить словами. Попытка сделать это требует радикального сокращения, а зачастую и искажения того неизмеримо большего, что мы на самом деле ощущаем.
Важнейшим аспектом нашей субъективности является интенциональность – способность иметь желания, стремления и цели, а также осуществлять их, изменять или даже отказываться от них. Интенция – это ключевая концепция самонаправления. В неявном виде большинство терапевтов стремятся задействовать интенциональность клиентов, чтобы помочь им осознать, что для них действительно важно, пересмотреть привычные привязанности или изучить возможные варианты их применения[94].
Эти мысли могут напомнить нам о признании[95] того, что, используя свои методы терапии, мы работаем с самой могущественной силой в известном нам мире: человеческой субъективностью и ее направленностью, которую мы называем интенциональностью.
Если представление о том, что интенциональность является самой могущественной силой, кажется вам преувеличенным, вам стоит пересмотреть свое понимание. Известный нам мир – это мир, который мы знаем благодаря человеческой интенциональности. Другого не дано. Наш способ осознания чего-либо состоит в том, как мы определяем для себя окружающий мир. Это мир, открываемый сознанием, структурируемый и субъективно нами интерпретируемый. То, что мы можем делать с внешним миром или в нем, ограничено нашим субъективным осознанием и намерениями. Человеческая интенциональность постоянно стремится к тому, чтобы овладеть всеми другими силами, как принадлежащими, так и не принадлежащими человеку. На самом деле сила, согласно красноречивому определению Хиллмана, это высшая валюта нашего мира[96].
Наша жизнь плывет по реке субъективности. В действительности, как мы уже имели возможность убедиться, наша жизнь – это отражение нашего субъективного мира. Если мы позволяем себе полностью погрузиться в состоящий из объектов мир объективности, мы начинаем и к себе относиться как к объектам, как к вещам. Когда это происходит, мы теряем способность осмысленно и успешно руководить своими действиями и переживаниями.
Превращение человека в объект – это черная чума нашего времени, буквально калечащая, а иногда и убивающая огромное количество людей, не способных к самоанализу и самоориентации из-за того, что они относятся к себе и другим как к объектам.
Объекты не обладают силой. Они приводятся в движение исключительно внешним воздействием. И игрушка, работающая на батарейках, и космический корабль должны управляться и обслуживаться живым сознанием. При этом иногда оказывается, что управляющее сознание гораздо лучше осведомлено о потребностях и потенциале вещи, чем о своих собственных!
И вот она прямо перед нами – нет, прямо в нас – прямо в тот момент, когда я пишу эти строки, и (уже изменившаяся) прямо сейчас, когда вы их читаете. Вот она, одна из самых глубоких тайн, с которыми нам приходится сталкиваться, – наша собственная субъективность. Как мало мы знаем о ее природе, ее пределах и возможностях, ее трансформационном потенциале! С какой легкостью мы пишем и читаем об этом, а затем небрежно переходим к следующему вопросу! Пожалуй, тот факт, что порой мы позволяем себе становиться неосознанными вещами, не нуждается в дальнейшей демонстрации.
«Содержимое» субъективного во многом радикально отличается от содержимого какой-нибудь картотеки или компьютерного диска. Вот перечень некоторых из этих отличий.
• «Содержимое», которое несет в себе река нашей субъективности, имеет множество смысловых слоев, меняющихся образов и эмоций, которые то появляются, то исчезают, то возвращаются вновь, но в уже измененном виде. Эти внутренние процессы выражают многое, что недоступно обычному сознанию. Конечно, это справедливо независимо от того, бодрствуем мы или находимся в состоянии сна, хотя многим из нас непривычно осознавать, что бодрствующее сознание участвует в тех же процессах, которые мы чаще ассоциируем со сновидениями.
• Самые важные из этих сознательных и бессознательных содержаний связаны с тем, что мы считаем/ощущаем действительно важным для нашей жизни, то есть тем, что вызывает наше беспокойство[97]. Как мы видели в главе 4, беспокойство (тревога или озабоченность) – это термин, который мы используем для обозначения паттерна чувств и мыслей по поводу какого-то вопроса, который, по нашему мнению, может существенно изменить нашу жизнь – в лучшую или худшую сторону. Наша способность осознавать свою озабоченность этим вопросом и затем эффективно действовать в соответствии с ней значительно ухудшается, когда мы превращаем или позволяем кому-то превратить себя в объекты.
• Лишь небольшая часть рассматриваемого «содержимого» существует в вербальной форме. Вместо этого оно находится в до- и трансвербальных констелляциях когнитивных, аффективных и интенциональных элементов, которые непрерывно возникают и взаимодействуют.
• Эти констелляции не имеют четких границ, но они «перетекают» друг в друга и подвержены влиянию извне, так что количество их возможных комбинаций и перестановок, скорее всего, неисчислимо. Именно этот потенциал субъективного является основой для любого рода творчества. Это один из примеров непрекращающейся активности субъективного, которую мы называем поиском.
• Субъективное содержание может бесконечно «раскрываться» в процессе переноса внимания на материалы, которые ранее не были распознаны как связанные с начальной точкой процесса поиска[98]. Когда мы фокусируемся на каком-то жизненном вопросе, будучи при этом открыты для всего диапазона нашей субъективности, мы находим новые комбинации, возможности и неожиданные решения.
Психиатр Роджер Уолш описал, как он открыл для себя внутренний процесс и его значение. «Я начал более отчетливо воспринимать поток постоянно возникающих визуальных образов… Эти образы изящно символизировали то, что я чувствовал и переживал в каждый момент. Я нашел то, о существовании чего не подозревал ранее, – золотую жилу информации о себе и смысле моих переживаний»[99].
Те, кто пытается использовать в своей работе субъективный подход, часто не понимают, что в этой области не существует четких «инструкций». В результате многие из терапевтов, стремясь быть более полезными для своих клиентов, в итоге разочаровываются. Тогда они прибегают к устным инструкциям или другим сомнительным заменителям. Однако четко прописанные процедуры могут существовать только в сфере объективного (или в той мере, в какой субъективный материал сводится к объективной или явной форме): «Вам нужно найти новых друзей», или: «Перестаньте ждать от жизни чудес», или: «Вот что вы должны сказать ему в следующий раз».
Это означает, что не существует надежного способа ответить на вопросы вида: «Как мне понять, чем я действительно хочу заниматься?», «Как выяснить, что меня так сильно расстроило вчера?», «Как я могу глубже проникнуть в себя?» Мы можем найти инструкцию, как завести машину, как найти нужную улицу или слово в словаре, но для вопросов человека о внутренних процессах подобного пошагового руководства не существует.
Намерение – это источник или основа нашей субъективной деятельности. Хотя мы не можем дать ответов на вопрос «Как сделать?», мы можем помочь тем, кто их задает, исследовать свои осознанные и неосознанные импульсы по отношению к любому вопросу, который волнует их в данный момент. Иначе говоря, если субъективное намерение человека является цельным, бесконфликтным и наполненным энергией, он вскоре обнаружит, что уже осуществляет желаемый субъективный процесс. Трудность обычно заключается в наличии субъективного конфликта или отсутствии целенаправленного беспокойства или чувств[100], при этом каждое из этих препятствий само по себе является подходящей отправной точкой для дальнейшего поиска.
Важно понимать, что речь идет вовсе не о бездумном подчинении импульсам. Это скорее осознанная и требовательная конфронтация с собственными намерениями и ценностями. Только когда все мешающие и конфликтующие мотивы преодолены и проработаны, можно приступать к действиям, непосредственно сфокусированным на субъективной сфере.
В признании бессчетного количества возможных комбинаций субъективного содержания, исследовать которые позволяет процесс поиска, заключается источник творчества, о котором говорилось выше. Из этого можно сделать вывод, что мощный компьютер способен быть столь же «творческим» (или даже более), как и человек, поскольку, несомненно, он в состоянии более тщательно и гораздо быстрее производить обработку всех возможных сочетаний.
Пока все хорошо. Но какие из перебираемых сочетаний окажутся действительно креативными? Люди дают компьютеру команду искать совпадения, которые соответствуют определенным спецификациям. А откуда берутся эти спецификации? Из предыдущего опыта, механического или человеческого, но все же опыта, а не простого перебора значений.
Дело здесь не в бесконечности возможных совпадений, которое могло бы обосновать прорыв в решении связанных с физическим миром (объективных) задач, но оно вряд ли объяснит появление симфонии № 40 Моцарта, «Гамлета» Шекспира или их более современных эквивалентов.
Но вопрос все еще остается открытым. Являются ли все признанные творческие достижения результатом слепых совпадений или же в некоторых случаях присутствуют ключевые элементы, обусловленные субъективным началом творческого человека?
Чтобы взглянуть на это с другой стороны, подумайте вот о чем. Новорожденный младенец приносит в наш привычный, объективный мир невероятное количество потенциальных возможностей. Но ключевым здесь является слово «потенциальных». Реализация абсолютно всего, что в принципе могло бы быть реализовано, невозможна. То, что в действительности получит свое воплощение, выбирается из огромного клада возможностей под влиянием множества факторов[101]: родителей младенца, других членов семьи, товарищей по играм и школе, культуры, частью которой является его семья, исторического периода, преобладающих экономических условий; а также неизбежной слепой случайности. На каждом этапе взросления.
К чему нас это приводит? К тому, что человек представляет собой нечто большее, чем просто сумма наследственностей и всевозможных влияний окружающей среды. «Это чепуха», – скажут механоморфы. «Откуда бы взяться этому “чему-то большему”?» – удивится простой обыватель.
В этом кроется противоречие. У нас нет проблем с признанием того, что множество внешних факторов влияют на пластичность новорожденного. Но нас одергивают, когда мы говорим, что в младенце есть что-то, что участвует в этом судьбоносном процессе.
Такова позиция тех, кто видит человека в образе машины. Они настаивают, что значимым является только то, что каким-либо образом заложено извне. Но они молчат или начинают увиливать от ответа, когда их просят объяснить феномен Эйнштейна, Бетховена, Уитмена, Мартина Лютера Кинга, Сунь Ятсена, Стива Джобса или любого другого выдающегося представителя человечества, проявившего необычные способности в той или иной форме.
Эта загадка – одна из многих, среди которых мы живем. Как учесть наши индивидуальные различия, которые столь же многочисленны и столь же заметны, как и наши общие черты?
Простой ответ заключается в том, что мы этого не знаем. Но мы не приблизимся к пониманию, если все наши силы будут направлены на то, чтобы настаивать на представлении о человеке как о пустом контейнере. Суеверные представления такого рода стояли на пути исследования неизвестного во все времена.
То же самое отрицание мешает нам осознать, что все мировые макропроблемы, по сути, являются проблемами субъективного характера. Они ставят вопросы о человеческих намерениях, мотивации и ценностях. Гуманитарным наукам давно пора обратиться к субъективному; признать, что знания в этой области всегда неоднозначны, неполны и неопределенны[102], и все же продолжать решать задачи, направленные на спасение нашего мира. Мы можем проводить наблюдения, но не можем открывать вечные законы.
Даже самая объективная из наук, астрономия, учит нас, что мы никогда не можем по-настоящему увидеть то, что находится «там»; что мы всегда видим только себя. Как бы тонко ни были настроены наши приборы, сколько бы промежуточных устройств мы ни помещали между собой и объективным миром, мы все равно остаемся ограничены тем, что могут различить наши органы чувств и постичь наши умы, то есть субъективным.
В нашей культуре объективному придается большое субъективное значение. Мы считаем, что многочисленные чудесные открытия в области науки и техники свидетельствуют о совершенстве и продуктивности этого качества. При этом мы упускаем из виду множество личных качеств, которые в равной степени находят свое проявление в этих достижениях.
Без видения, решимости преодолевать возникающие на пути препятствия, без готовности попытаться сделать, казалось бы, невозможное и многих других личных качеств ученых и инженеров, которые создают все эти научные чудеса, они бы не получили своего реального воплощения.
Важнейшим субъективным элементом любого творчества является выбор в пользу собственных внутренних процессов, будь то предчувствия или интуиция, настойчивость или даже желание просто «поиграть» с идеями и возможностями.
Ожидания многих приходящих на психотерапию клиентов-новичков, да и многих терапевтов, состоят в том, что личная информация будет собрана, организована, затем интерпретирована и подана в виде обратной связи, что в итоге приведет к достижению желаемого успеха. Такая схема может быть эффективно использована только в краткосрочной работе, с проблемами, которые в основном находятся на сознательном уровне, и с ограниченными целями.
Многие, если не большинство, проблемы, которые заставляют людей обратиться за психотерапевтической помощью, являются продуктом многочисленных и изощренных влияний, воздействующих на человека в течение всей его жизни. Маловероятно, что любая методика сбора информации о клиенте сможет когда-либо претендовать на полноту собранного материала. Более того, если учесть влияние эмоциональных блоков, становится ясно: все, что легко (объективно) доступно, почти всегда является искаженным, а также неполным.
Когда-то человек считался центром Вселенной. Боги обитали среди нас, участвовали в нашей жизни, завидовали нашей смертности. Герои и героини гордо шествовали по миру, сражались в великих битвах, одерживали славные победы, умирали в результате страшных трагических событий. Человечество выглядело великолепно в собственных глазах (даже если составляющие его мужчины и женщины жили при этом самой обычной жизнью).
Теперь многое изменилось. Изгнанные из Эдема – центра Вселенной, – мы не раз позволяли подталкивать себя к краю космической драмы. Некоторым, похоже, доставляет странное удовольствие фиксация своей никчемности и незначительности. Здесь стоит вспомнить слова Паскаля (1670):
Опасно слишком часто напоминать людям, что они подобны животным, не показывая при этом их величия. Так же опасно слишком часто демонстрировать им их величие, не показывая при этом их низости. И еще опаснее оставлять их в неведении относительно того и другого. Поэтому весьма желательно показывать им обе стороны вместе.
Мы живем в условиях мощного прессинга, цель которого состоит в том, чтобы превратить нас в объекты, вещи. Не только господствующая наука о человеке, но и многие социальные и культурные влияния заставляют нас отказаться от своей субъектности, от своего внутреннего суверенитета и последовать популярному и широко поддерживаемому тренду[103] – говоря словами Паскаля, поддаться своей низости и стать просто животными. Поступить так – значит предать доставшееся нам наследие, наш потенциал, саму природу и будущее человечества как биологического вида.
К сожалению, большая часть психологии и психиатрии, которые должны стать первой линией обороны от объективации, выступает сегодня одним из наиболее мощных источников влияния, унижающего человеческую природу. Для слишком многих психотерапевтов «субъективное» эквивалентно «ошибочному». Такое представление объясняется, по крайней мере частично, начавшимися в конце XIII века (например, в работах Вундта и Фехнера) попытками сделать субъективное объективным. Тогда основной целью было отделить психологию от философии и религии; при этом ценность самой по себе субъективности не учитывалась.
Сегодня мы возвращаемся к философии. Интерес к духовному также обретает интеллектуальную респектабельность после того, как долгое время он был брошен на произвол судьбы.
Что необходимо признать (но обычно замалчивается), так это то, что так называемая объективность – это бесповоротный выбор из всего богатства вселенной возможностей, выбор, сделанный по субъективным соображениям. Во многих сферах такое признание не является популярным и потому вызывает острую субъективную реакцию[104].
И все же мы наконец-то мы возвращаемся домой к своей природе, к своим обязательствам перед ней.