Важны как объективные, так и субъективные аспекты
Основная работа глубинной психотерапии заключается в процессе взаимодействия терапевта с целостной личностью клиента. Это требует от терапевта осознания как объективных реакций, являющихся отражением жизни человека, так и субъективных переживаний, составляющих основу этой жизни. Несмотря на то что в современной культуре принято делать акцент на том, что относится к объективной сфере, это внимание не должно вытеснять признание большей важности для бытия индивида его субъективной основы. Когда психотерапия рассматривает людей как взаимозаменяемые объекты, она не выполняет свою миссию. Однако подходы, суть которых заключается в беспечном поощрении поглощенности клиента самим собой, также являются антитерапевтическими и профессионально безответственными.
Согласно известной поговорке, в стране слепых и одноглазый – король. Но на самом деле это не так.
В стране слепых одноглазый человек был бы помещен в психиатрическую клинику. Поскольку он видит то, чего не видят другие, очевидно, что его признали бы подверженным галлюцинациям безумцем. Точно так же в стране одноглазых видение того, кто использует оба глаза, будет отвергаться – и даже подвергаться нападкам – как заблуждение, уход в мистицизм или, в лучшем случае, просто как ошибочная точка зрения.
В настоящее время большая часть нашей жизни проходит в царстве одноглазых. Любой непривычный взгляд на человеческих существ, скорее всего, вызовет осуждение, а не одобрение. Далее приведен пример именно такого взгляда.
Человеческая жизнь имеет как объективные, так и субъективные аспекты.
Наше внутреннее переживание – это главная составляющая нашей жизни. То, что является исключительно объективным, не имеет для нас никакого значения до тех пор, пока его субъективные последствия не проявятся каким-либо образом.
Объективные составляющие жизненного опыта охватывают телесность и масштабы мира, пространственную динамику, а также сенсорные способности – зрительные, слуховые и прочие. Каждый из них может оказывать на нас огромное влияние, но по большей части вся значимость этих воздействий проявляется главным образом через их субъективные последствия.
Наша субъективность определяется множеством элементов, среди которых наиболее знакомыми и значимыми являются чувства и эмоции, идеи и смыслы, следствия и намерения, одиночество и взаимоотношения. Именно с точки зрения этих первичных элементов мы проживаем свою жизнь.
Быть полноценным человеком означает быть живым и осознанным в обеих сферах[73] – субъективной и объективной, но первая прямо или косвенно играет, как правило, более важную роль в нашей жизни. Всем нам знакомы показательные истории людей, которые, несмотря на серьезные физиологические, экономические, социальные или иные проблемы, преодолевали имеющиеся объективные ограничения и добивались объективно и/или субъективно выдающихся результатов[74].
Принято считать, что большая часть нашего раннего и явного обучения связана с миром объектов – вещей, поверхностей, действий и тел. Однако начиная с раннего возраста и затем на протяжении всей жизни мы, пусть и неявно, обращаемся также и к внутреннему миру. Задолго до того, как в нашем лексиконе появляются слова для обозначения внутренних переживаний, мы учимся распознавать чувства, мысли, смыслы, намерения и многое другое, а также реагировать на них.
Некоторые из нас (например, типичные инженеры и спортивные промоутеры), очевидно, пришли к убеждению, что большинство из того, что имеет значение, сосредоточено в мире объектов; другие (например, столь же типичные религиозные деятели и художники) главной и единственно имеющей значение считают субъективную сферу человека. И те и другие пытаются управлять своей жизнью, будучи слепы на один глаз; они отличаются друг от друга только тем, каким из двух глаз они пользуются.
Здоровая полноценная жизнь требует присутствия и внимания к обеим сферам. Многие беды нашего времени вызваны именно однобокостью взглядов на происходящее. Хотя бы поэтому стоит напомнить себе о значимости внутреннего опыта.
Когда мы пытаемся ощутить непосредственность нашей жизни в текущем (живом) моменте, мы можем с удивлением осознать, что местом, где действительно проходит наша жизнь, по сути, является субъективная сфера. Сколько бы мы ни настаивали на том, что мы – объекты, это само по себе является внутренним субъективным событием.
Признавая это и обращаясь к своему внутреннему миру, мы обнаруживаем, что наша субъективность представлена богатой, многомерной, постоянно развивающейся и продуктивной сферой. И как это ни парадоксально, при всей своей личностности эта сфера является одновременно местом сосредоточения переживаний, которыми мы можем поделиться с другими людьми.
Сегодня субъективное вызывает недоверие во многих сферах. По самой своей природе оно скрытно; даже при самых благих намерениях его все равно можно выразить лишь отчасти; его формы необычайно изменчивы, и предугадать их с уверенностью невозможно. Стоит отметить, что эти же качества делают субъективное и источником творчества, а также глубоких и прочных отношений. Соответственно, даже те, кто считает себя психологически искушенным и якобы осознающим собственную субъектность, должны признать, что мы отнюдь не знаем всего, что находится внутри нашего субъективного.
За всеми этими отрезвляющими признаниями стоит еще одно, ощущаемое, но которое тем не менее пытаются отрицать. В конечном счете субъективное человеческое начало представляет собой наиболее могущественную силу в мире[75]. В субъективной сфере некоторых людей кроются амбиции и безжалостность Гитлера, креативность и преданность делу создателей атомной бомбы, фанатизм херусков и других кровожадных свирепых племен, а также многое другое, что может угрожать нашей жизни или обогащать ее.
Конечно, верно и то, что в человеческой субъективности заключен изысканный вкус Дебюсси и Брамса, плодотворное творчество Хемингуэя и Рафаэля, гений Эдисона и Пастера, гуманистическое видение Ганди и Мартина Лютера Кинга.
Иногда объективно выраженное начало считают идеалом, не загрязненным человеческими эмоциями и потребностями. (Конечно, называя его «идеалом», вы тем самым прибегаете к субъективной оценке.) Ярким примером узкой приверженности объективности является идеальное представление о торжестве закона, стоящего выше любых индивидуальных обстоятельств, – правосудия с завязанными глазами (не учитывающего уникальные особенности тех, кем оно управляет), взгляд которого не замутнен человеческими страстями.
И как же этот идеал воплощается в жизни? Суды становятся ареной для реализации частных интересов (субъективно мотивированных), театральных представлений адвокатов (призванных повлиять на субъективность свидетелей и присяжных), ожесточенного противостояния с применением узаконенных методов (чтобы в любом случае нанести ущерб оппоненту, почти вне зависимости от судебного вердикта). Задолго до начала судебного процесса специально подготовленные люди составляют характеристики на каждого из присяжных, чтобы понять, кто из них с наибольшей вероятностью проголосуют так, как нужно, – характеристики, призванные использовать субъективное для достижения объективных целей.
Я предлагаю отправить Ребекку обратно на ферму Саннибрук[76] и заменить ее зрелой женщиной, познавшей все страсти и горести жизни. Она не пожелала бы долго терпеть перверсии якобы объективного правосудия, которые стали настолько привычными и вызывающими ужас и чувство беспомощности у любого, кто оказывается в тисках системы, не имеющей над собой никакого контроля.
Невозможность жить в соответствии с идеалами по-настоящему объективной системы правосудия становится извращенным оправданием для применения любых работающих методов. Такую же деградацию абстрактных идеалов можно обнаружить и в законодательных, и в исполнительных, и в административных органах власти, равно как и во всей остальной культуре. Великолепный идеал демократического общества подтачивается субъективной алчностью конкурентного и объектно-ориентированного капитализма.
Коммерция, ставящая доллар во главу угла, искусство, вынужденное доказывать свою востребованность среди широкой публики, – все это подчеркивает сведение к объективации. Стремление лишить субъективной стороны большую часть сфер жизни, кроме искусства, развлечений и спорта, становится неприкрытым. В результате мы наблюдаем повсеместную, проявляющуюся в той или иной степени объективацию. Произведения искусства привлекают внимание общества прежде всего своими высокими аукционными ценами. Индустрия развлечений все чаще стремится шокировать зрителей насилием, наготой и сексуальностью – не для того, чтобы вызвать субъективные человеческие переживания, а с целью достижения рекордных кассовых сборов. Спорт тоже стал более объектным, поскольку обращение к грубой жестокости приносит огромные денежные и иные выгоды. Отголоски римского Колизея!
Представьте себе эту сцену.
Отец. Вилли, ты сделал домашнее задание по математике?
Вилли. Нет, папа, я слушал музыку.
Что должен сделать отец? Чего ожидает учитель? Конечно, Вилли должен сделать домашнее задание по математике… И скорее всего, так и будет. Но бесспорно и то, что человечество могло остаться в выигрыше, если бы Вилли раскрыл свой талант, посвятив себя музыке. (Кем Бетховен является в математике? А Гершвин? А Джерри Гарсиа?)
Но кого это волнует? Во главе угла, как это чаще всего и бывает, только явное и объективное – подготовка к школьным экзаменам. «Вилли, выключи этот чертов магнитофон и возьмись за учебники!»
В наших системах государственного образования нас учат рассматривать себя и других как объекты, которые нужно напичкать объективной информацией. Идея учиться просто ради удовольствия или даже радости познания, скорее всего, будет воспринята как нелепо романтическая или устаревшая. «Да ладно, будьте реалистами. Что вы собираетесь делать? Сидеть в уголке и размышлять о сельхозпродуктах Южной Америки?»[77]
Мы учимся воспринимать себя как объекты, конкурирующие с другими объектами за жизненные блага, оценки, продвижение по службе, членство в команде, признание, награды… Данный список можно продолжать бесконечно. При этом он почти всегда основан на категоричности: есть только первое место. Как некоторые любят повторять: «Победа – это единственное, что действительно важно».
На самом деле это не так! Проигрыши случаются гораздо чаще. Победа – это нечто необычное, а с поражением приходится мириться всем. За очень небольшим исключением, поражение является наиболее частым индивидуальным соревновательным опытом. Когда победители в конце концов проигрывают – а это неизбежно происходит, – они часто бывают раздавлены (в некоторых случаях даже склонны к суициду).
Нас учат быть вещами. Вещами, которые должны быть улучшены, чтобы чаще побеждать и все больше выигрывать; но в этом обучении так много заточено на достижение побед и так мало на принятие поражений!
Тем не менее чувства и эмоции, надежды и страхи, удовлетворения и разочарования, взаимоотношения и целый ряд других субъективных переживаний находят свое отражение в новостях, радио- и видеорепортажах, повсеместной рекламе и повседневных разговорах между друзьями.
Объективное проявляется открыто и эксплицитно. Но то, что беспокоит нас в неявной форме, является субъективным.
Поскольку я настаиваю на важности субъективного, может показаться, что я тем самым обесцениваю объективную сферу. Это не так. Озабоченность субъективными переживаниями может быть ложной, неразумной и даже смертельно опасной. Я не хочу ехать с водителем, который глубоко погружен в свои дневные грезы или прослушивание звучащей по радио музыки.
Некоторое время назад в журнале New Yorker был опубликован карикатурный рисунок, который изображал семью, состоящую из матери, отца, маленького мальчика и ребенка в коляске, во время воскресной прогулки по парку. Маленький мальчик спрашивает: «Мама, а мы сейчас в прямом эфире или в записи?»
Какой острый вопрос! И насколько глубокий!
Выступая перед аудиторией, я показывал этот рисунок и спрашивал выбранных наугад слушателей, как они определяют, что они существуют «вживую», а не «в записи». Почти единогласным ответом было что-то вроде: «Потому что я чувствую. У меня внутри что-то происходит». То есть субъективные ощущения человека с готовностью признаются в качестве доказательства сущности того, что происходит вживую.
Иногда мы читаем о человеке, который в результате болезни или несчастного случая впал в кому и продолжает жить только физически. Возникает тревожный вопрос, можно ли назвать его состояние в этой физической оболочке «живым». Иногда, спустя годы, такой человек приходит в сознание. Некоторые, но не все, с кем это происходит, рассказывают, что, находясь в больнице, они осознавали происходящее вокруг, но не имели возможности общаться.
Для большинства из нас в этом заключается ответ на заданный выше вопрос. Очевидно, что они были живы! Что является причиной такой уверенности? Тот факт, что они осознавали. Соответственно, они продолжали жить. Сопоставление жизни и сознания снова становится явным. Наша жизнь, как мы ее осознаем, состоит из внутренней реки осознания. Отсутствие субъективного осознания означает смерть. Именно по этой причине приговор к пожизненному заключению даже без возможности условно-досрочного освобождения считается менее тяжким, чем смертная казнь.
Что представляет собой субъективное? Упрощая, можно сказать, что объективный мир – это внешняя сфера, воспринимаемая нами посредством органов чувств, в то время как восприятие субъективного дается нам сразу, без промежуточных процессов. Я знаю, что мне холодно, потому что мои руки мерзнут, а в предвкушении вечера, который я проведу с любимым человеком, я испытываю восторг. Ощущение холода и ощущение восторга – это совершенно разные процессы.
Мои органы чувств позволяют мне ориентироваться в физическом мире. Мои чувства и мысли (и многое другое, что относится к моей субъективной сфере) дают мне стимулы и направляют мои действия. Без субъективного мы были бы всего лишь машинами, существующими в обезличенной среде. Без объективных ощущений мы были бы инертны и беспомощны.
Задача человека – ориентироваться в обоих измерениях, учитывать возможности, шансы и угрозы, которые они представляют, и научиться мудро уравновешивать их порой противоречивые импульсы.
Менее заметное, но повсеместное недоверие к субъективному заставляет некоторых рассуждать следующим образом: «Мы должны избегать поощрения субъективного. Люди сейчас слишком субъективны. Они думают только о себе и забывают, что у других людей тоже есть потребности и права». Такая точка зрения отождествляет субъективность и эгоизм, что является вызывающей иронию ошибкой, поскольку слепое стремление к несправедливым преимуществам наиболее характерно для тех, кому как раз-таки не хватает истинной центрированности на своей субъективной сфере. Если в поисках смысла, ценности или идентичности человек в непропорционально высокой степени ориентирован вовне, то он, скорее всего, будет лишен центрированного чувства собственной значимости и подлинной привязанности.
Я буквально тысячи часов слушал, как люди борются собственными потребностями и осознанием прав и потребностей других людей. Хотя, вне всякого сомнения, существуют и те, кто на самом деле не признает и не уважает других людей, я могу с уверенностью сказать, что их число не превышает десятой доли тех, с кем мне довелось общаться, – и даже это, вероятно, завышенная оценка. Когда человек более полно погружается в свои внутренние и субъективные поиски, он обнаруживает – иногда с удивлением – заботу и эмпатию по отношению к другим.
Дело не в том, что мы не замечаем других людей, а в насаждаемом правиле, которое в наши дни слишком многие воспринимают как непреложное жизненное руководство: «Если не ты, то тебя». Считается, что этот мир не для наивных, не для доверчивых, не для пренебрегающих собой. Вместе с тем, по крайней мере для большинства из нас, это не так. Во многих отношениях мы действительно овеществляемся, но настоящая трагедия заключается в том, что мы становимся вещами для самих себя и слепы к потенциалу небытия, присущему как нам самим, так и всем остальным.
Во многих отношениях наша культура учит нас мировоззренческому разделяющему принципу «мы и они», где они – это объекты, чьи чувства не должны иметь значения. «Если мы будем позволять себе беспокоиться о чувствах наших конкурентов, мы не сможем сделать то, что нужно нам самим». В результате мы неизбежно воспринимаем себя как вещи, ценные только тем, чего мы достигли в объективной сфере.
Нередко люди приходят на психотерапию[79], потому что чувствуют себя неполноценными, их жизнь лишена смысла, а достижения не приносят радости. Когда терапия проходит успешно и у них получается раскрыть свой субъективный потенциал, это часто переживается как «возвращение домой» к своему истинному «я».
Когда кто-то начинает смотреть на мир двумя глазами, он замечает то, чего не видят многие другие, а если и видят, то обесценивают или отвергают как неважное, непонятное или бессмысленное. На самом деле в этом заключен огромный смысл. Люди, которые хотят познать жизнь в полной мере, должны жить сразу в двух сферах – в общем объективном и индивидуальном субъективном мире. Тогда они обнаружат, что, несмотря на индивидуальный характер последнего, в нем имеется потенциал для обогащения за счет сосуществования с другими людьми.
Не осознавать силу и ценность субъективного либо влияние и насущность объективного – значит существовать в условиях жесткой ограниченности. И, к сожалению, такое неполноценное существование становится все более распространенным. Таким образом, царство одноглазых все более расширяется и крепнет.
Начиная с 1950-х годов стремительное развитие получили так называемые группы по интересам, и сегодня мы наблюдаем их огромное разнообразие. Есть группы поддержки на любой вкус: мужские группы, женские группы, религиозные группы, ретриты для руководителей – и это далеко не полный перечень. Некоторые из них объединяются вокруг лидера, другим свойственна лидерофобия; одни хаотичны, другие дисциплинированны; одни способствуют личностному росту, а другие представляют собой зародыши культов[80].
Для многих участников таких групп привлекательным, удивительным и обнадеживающим открытием становится то, что у других людей тоже есть полноценная субъективная жизнь, которую можно с ними разделить, что одиночество объективации не является неизбежным.
Тем не менее в некоторых кругах все субъективное подвергается осуждению, потому что оно индивидуально, неуловимо, изменчиво, трансвербально, эмоционально, служит источником намерений, а также потому, что оно сопротивляется открытому наблюдению и руководству извне. На самом деле эти обвинения справедливы. Субъективная сфера – это не просто личное пространство. Она является средоточием нашей индивидуальности, нашей жизни в качестве личностей.
Некоторые люди способны иметь прочные связи в обеих сферах: например, вести активную жизнь в объективном мире, вкладываясь при этом в любовные отношения и семейную жизнь, в религию или участие в общественных организациях. Для многих из нас такое сочетание представляет собой неявный идеал, достичь которого удается, лишь прикладывая огромные усилия. Для других, как это ни удивительно, идеал заключается в том, чтобы полностью освободиться от субъективных забот и таким образом превратиться в абсолютный объект, то есть машину в человеческом обличье. Но даже столь печально странная цель сама по себе является выражением нашей субъективности.
Волей-неволей я говорю об объективном в одном месте, а о субъективном – в другом, что приводит к неизбежным искажениям, поскольку объективное и субъективное присутствуют в каждом из партнеров по терапии одновременно. При этом одно помогает определить другое, по аналогии с тем, как правое определяется как противоположность левому.
Простая передача слов, сказанных клиентом, является настолько неполноценной, что легко может вводить читателя в заблуждение. Например: «Клиент сказал, что его мать была очень откровенным человеком». И что? Понять субъективное значение этих слов позволяет использование объективных подсказок.
A. Клиент нахмурился, сказав, что его мать была очень откровенным человеком.
B. После долгого и напряженного молчания клиент сказал, что его мать была очень откровенным человеком.
C. С нежной улыбкой клиент сказал, что его мать была очень откровенным человеком.
Разумеется, можно придумать бесконечное количество других вариантов.
Умелые и чуткие психотерапевты учатся распознавать и использовать всю палитру возможностей, и при наличии сложившегося терапевтического альянса им иногда удается заручиться пониманием клиента.
Клиентка время от времени говорила о том, что испытывает ощущение «бабочек в животе», когда терапевтическая работа затрагивает области, имеющие для нее большое эмоциональное значение. Это признание обеспечило партнерам еще одно измерение степени взаимопонимания. Время от времени, когда клиентка занималась внутренним исследованием, терапевт мягко спрашивал: «Как сейчас ведут себя ваши бабочки?», и клиентке, чтобы передать свои ощущения, достаточно было ответить: «Они затихли», или: «Им становится не по себе», или даже: «Последние слова просто свели их с ума».
Такой союз очень продуктивен, но он бывает возможен, когда ключевая фраза или образ имеют четкую связь с собственным опытом клиента[81].
Когда клиент рассказывает о своих проблемах, терапевт должен быть особенно внимателен к тому, как он это делает. Это не означает, что содержание рассказа может быть проигнорировано, но оно принимается в некой условной манере, а тому, как преподносится это содержание, напротив, придается особое внимание.
Бетти-1 (деловым тоном). Я давно думала о том, чтобы прийти на психотерапию. Теперь, наконец, я могу позволить себе быть здесь. Что бы вы хотели узнать обо мне?
Слова клиентки указывают на кульминацию, достижение; при этом преподносит она их в манере отстраненного наблюдателя. Как такое может быть?
Бетти-2. (Всхлипывая, вытирая глаза, почти не глядя на терапевта.) Я так долго хотела получить помощь, пройти терапию. Наконец я здесь и… (Новый всплеск рыданий.) Я была так несчастна. Вы можете мне помочь? Кто-нибудь может мне помочь?
Терапевт начинает говорить, но она перебивает его, чтобы, всплакнув еще несколько раз, подчеркнуть, как она рада, что пришла на терапию, и как сильно она в ней нуждается. Вопросы терапевта о том, что ее беспокоит и что она пыталась сделать с этим раньше, судя по всему, только усугубляют ситуацию – Бетти-2 едва успевает произнести пару слов, как ее снова захлестывают рыдания, перемежающиеся настойчивым желанием еще раз подчеркнуть, какое облегчение она испытывает от того, что наконец-то оказалась в кабинете терапевта. Как такое может быть?
Описания поведения Бетти-1 и Бетти-2 представляют собой утрированно очевидные примеры того, что манера передачи содержания (то, как она это делает) говорит о клиентке больше, чем то, что именно она говорит. При реальных контактах с новыми клиентами контраст между самоописанием и самопрезентацией может быть более тонким, тем не менее замечать его очень важно.
Это, конечно, еще один аспект нашего внимания к тому, что существует на самом деле.
В обязанности терапевта входит обеспечение обратной связи с клиентом, чтобы тот мог получить доступ к своим переживаниям на глубинном уровне.
Ниже приведены некоторые атрибуты самопрезентации клиента, которые обычно указывают на достоверное выражение происходящего в его субъективном пространстве.
• Это происходит прямо сейчас, в настоящем времени, непосредственно.
• Вербальный аспект передает нечто больше, чем явные значения, и это большее проистекает из субъективного или эмпирического субстрата.
• Манера подачи и ее эмоциональная насыщенность свидетельствуют о том, что речь может продолжаться и продолжаться, поскольку одна мысль (или восприятие) приводит к другой, а та – к следующей (то есть происходит спонтанный и непроизвольный «поиск»).
• Ощущение целенаправленности, озабоченности тем, что есть или будет на самом деле (а не увлеченность сообщением о том, что уже произошло в прошлом).
• Клиент выражает то, что явно имеет для него личное значение в момент сообщения.
Конечно, не все эти признаки будут присутствовать каждый раз, когда клиент рассказывает о своих проблемах, но чем больше их будет, тем выше вероятность того, что рассказ клиента является аутентичным самовыражением и, следовательно, имеет высокую терапевтическую ценность.
Напротив, некоторые другие атрибуты могут указывать на отсутствие подлинного участия со стороны клиента и его тонкую объективацию (стремление говорить «о себе», а не «из себя»).
• Клиент склонен к нелогичности в выводимых им следствиях. Выводы плохо связаны с их объяснениями или обоснованиями.
• Клиент занимает позицию отстраненного наблюдателя или комментатора, как бы обозревая себя со стороны.
• Клиент уделяет много времени описанию других людей или обстоятельств в «сюжетной» манере.
• Аффективное переживание клиента сопровождается наблюдением за тем, какое впечатление это производит на терапевта.
Конечно, приходящие к нам клиенты обычно представляют микс, состоящий как из достоверных, так и неаутентичных самоописаний. На самом деле именно в этих сочетаниях кроются корни как дистресса клиента, так и его выздоровления. Наша задача – просеять полученную информацию таким образом, чтобы избавиться от негативного вклада и стимулировать рост позитивного.
Однако даже такое описание является чрезмерным упрощением, поскольку очень часто некоторые из перечисленных выше позитивных признаков смешиваются с негативными, а многое из того, с чем сталкивается терапевт, бывает нелегко классифицировать.
Задача терапевта – помочь клиенту в самоисследовании и самопознании. Это означает, что те способы, с помощью которых клиент объективирует себя во время терапевтического сеанса, являются важными сопротивлениями, которые рано или поздно должны быть преодолены. Терапевтические изменения часто требуют обращения к реальным жизненным проблемам клиента и раскрытия сознательных и бессознательных попыток избежать столкновения с болезненными жизненными вопросами. Имеющий место внутренний конфликт, будучи осознанным, может стать более доступным для терапевтического внимания.
Ниже приведены приемы терапевта, которые могут быть особенно полезны, чтобы помочь клиенту в наиболее искреннем представлении себя.
• Избегание попадания в ловушку вопросов. Вопросы клиента незаметным образом перемещают энергетический локус к самому вопрошающему или в его сторону[82].
• Отложить ответ на вопросы клиента и заверить его в том, что он делает то, что нужно, продолжая действовать самостоятельно.
• Привлечение внимания в разумно выбранных точках к таким показателям настроения и скрытой позиции клиента, как физическая поза, тон голоса и выражение лица.
• Терпеливое выжидание, когда клиент делает паузу, и в целом придерживание позиции, которая подразумевает, что в основном говорит клиент.
• Указание на скрытые намерения, эмоции или сопутствующие переживания клиента, когда его или ее манера самопрезентации свидетельствует о движении в сторону отстраненности.
Люди пребывают в двух сферах восприятия своего жизненного опыта – объективной и субъективной. Однако объективная сторона приобретает в нашей культуре все больший акцент. В психотерапии, как она описывается здесь, мы исходим из того, что непосредственно переживается только то, что является субъективным.
Мы можем сделать многое, чтобы помочь нашим клиентам лучше ориентироваться в себе, меньше разочаровываться и полнее реализовываться в жизни, если научим их распознавать, уделять внимание и полноценно актуализировать свою внутреннюю жизнь. Этот адаптивный сдвиг не приведет к большей изоляции или эгоцентризму (как опасаются некоторые), напротив, он почти в каждом случае помогает клиентам более эффективно и с большим удовлетворением взаимодействовать с другими людьми и окружающим внешним миром.