Два динамичных процесса, важных для жизни и терапии
Психотерапия, обращенная к живому моменту, должна отводить центральное место силе собственной озабоченности клиента по поводу своей жизни, а также врожденной способности человека искать себя в самом себе.
Поиск – так я называю процесс, являющийся основной формой психотерапевтического участия клиента. Этот процесс стимулируется и направляется озабоченностью (тревогой) клиента. Поиск – это врожденная способность всего живого. Некоторые из его привычных форм включают в себя изучение, размышление, решение проблем, изобретательство и исследование. Поиск – это основная и важная жизненная способность, заложенная во многом из того, что мы делаем. Способность к поиску можно бесконечно расширять; когда это происходит, результатом становится обогащение жизни.
Тревога – это сила, существование которой часто предполагается, но при этом не менее часто упускается из виду. Тем не менее именно тревога приводит большинство клиентов на терапию, мотивирует их дальнейшее участие и укрепляет их решимость реализовать в своей жизни достижения глубинной терапии. В конечном счете успех психотерапевтических сеансов будет зависеть от того, насколько полно мобилизована тревога клиента в ходе терапии и насколько она сфокусирована на тех проблемах, с которыми клиент сталкивается в жизни.
Сознание каждого человека – это текущий и изменчивый процесс восприятия, который может быть направлен как на внутреннее, так и на внешнее состояние. Один из аспектов сознания проявляется особенно сильно, когда человек попадает в ситуацию, при которой не сразу может найти привычный ответ. Этот аспект сознания я называю здесь поиском.
Беседуя с другом или размышляя о том, за кого (или за что) стоит проголосовать, или выборе другого маршрута из-за «пробок», меню ужина, споре о достоинствах любимой спортивной команды, написании письма – во всех этих и многих других случаях мы обращаемся к тому, чему уже научились, а также к нашей способности к поиску.
Действительно, остановитесь и задумайтесь на минуту о том, что происходит внутри вас в тот самый момент, когда вы читаете эти слова, эту главу, эту книгу. Обратите внимание на наличие множества уровней: непосредственно содержание, реакция на столь резкое переключение внимания, нетерпеливое желание вернуться к чтению, другие ощущения, запрятанные в более глубоких слоях…
Поиск – это врожденная, мощная и важная для жизни способность. Как таковой, поиск – это процесс, дополняющий обучение. Другими словами, поиск позволяет выбрать из библиотеки готовых ответов те, которые наиболее уместны в конкретной ситуации. Поиск также необходим для разработки и добавления новых ответов в свой арсенал.
Когда мы заводим машину, а левое заднее колесо проседает, сигнализируя о том, что оно спущено; когда неожиданно грянувшие морозы застают нас без топлива для печи; когда новые правила библиотеки не позволяют нам оставить у себя на более долгий срок книгу, которую мы не успеваем дочитать; когда неожиданные крупные расходы возникают как раз тогда, когда нужно платить по ипотеке; когда объект нашей привязанности, кажется, не знает о нашем существовании – в каждом из этих случаев и во многих иных жизненных обстоятельствах именно поиск помогает найти подходящее решение.
Конечно, поиск не обязательно приводит к наиболее желаемому результату. Часто решение оказывается компромиссным: спустившее колесо бесполезно, а все станции техобслуживания закрыты – приходится вызывать такси. Мы выкраиваем средства на непредвиденную покупку из других запланированных платежей и тем самым избегаем риска утраты дома; мы начинаем встречаться с тем, кто стоит вторым номером в нашем списке симпатий, и все оказывается не так уж плохо, но все же…
На самом деле все, что мы делаем, требует как обучения, так и поиска. Редко, если вообще когда-либо, мы оказываемся в ситуациях, для которых в нашем багаже нет абсолютно никаких подходящих знаний. Иначе мы бы просто не смогли осуществить поиск. В любой приближенной к этой крайности ситуации мы пытаемся приспособить усвоенные ответы из других областей знаний. Так, заблудившийся иностранец пытается говорить с местными жителями на своем языке, хотя прекрасно понимает, что вероятность того, что его поймут, практически равна нулю. Поэтому он прибегает к языку жестов, артикулирует, разыгрывает пантомимы, то есть использует любые доступные ему способы общения.
Поскольку мы постоянно пользуемся внутренним поиском, он становится настолько привычным, что мы редко осознаем процесс совершения этого действия. Некоторые из нас достигают высокого мастерства в его применении и становятся выдающимися рационализаторами, изобретателями и творческими работниками или же аферистами, обманщиками и мошенниками. Большинство же довольствуются развитием достаточно общих навыков в этом деле и проявляют более глубокие способности лишь в тех областях, которые имеют для них особую важность.
Когда Зигмунд Фрейд клал ладонь на лоб пациента и приказывал: «Сейчас вам в голову обязательно придут некоторые мысли или воспоминания и… вы должны пренебречь всякой цензурой и высказать каждую мысль, даже если считаете ее неважной, несущественной или слишком неприятной»[37], он обращался к силе, которая в той или иной форме была знакома и на протяжении тысячелетий использовалась жрецами, шаманами, врачами, консультантами и многими им подобными специалистами. Он назвал этот метод «свободной ассоциацией» и положил его в основу своего психоанализа.
То, что мы здесь называем «поиском», представляет собой аналогичное обращение к тем же человеческим способностям и более глубинному сознанию. Хотя мы используем поиск несколько иначе, чем Фрейд, – делая больший акцент на самом процессе, а не на содержании или информации, которую он позволяет обнаружить[38], – следует согласиться с тем, что он занимает центральное место в нашей работе. В этом видении мы неуникальны – способность человека к поиску признается важной для психотерапии в целом[39].
Поиск определяет тот факт, что (как обсуждалось в главе 3) фокус нашего сознания или осознания постоянно перемещается. Для живого здравомыслящего человека буквально невозможно неизменно фокусироваться на каком-либо одном объективном или субъективном предмете. Побуждаемые нашими заботами – от тривиальных до действительно жизненно важных, – мы постоянно движемся вперед. А когда нас подталкивает к этому еще и укоренившаяся тревога, мы переходим на более глубокие уровни внутри себя.
Овдовевший клиент переполнен горем и утверждает, что никогда уже не сможет думать ни о чем другом, кроме своей потери. Но даже в момент произнесения этих слов он переходит от самого горя к отстаиванию своего представления о том, что его отношение к потере никогда не изменится. И если предоставить его собственным побуждениям, он почти сразу же расширит это свое представление или перейдет к какому-то другому аспекту, который, в свою очередь, уступит место следующему.
Иногда эти сдвиги поразительно очевидны, в других случаях они проявляются гораздо более тонко и подразумеваются в неявной форме, как показано в следующем примере.
Клиентка настолько поглощена желанием иметь детей, что утверждает, будто не может думать ни о чем другом. При этом она подкрепляет свою позицию гневными суждениями в адрес других членов семьи. Когда терапевт не делает никаких замечаний по этому поводу, клиентка выражает горькое сожаление по поводу бесчувственности терапевта и вскоре после этого начинает перечислять все остальные разочарования, которые ей довелось пережить.
Поиск, осуществляемый конкретным человеком, ведет его по уникальному пути, при этом функцию проводника выполняет его глубокая озабоченность. Этот путь продолжается постоянно, наяву и во сне, независимо от признания или отрицания, осознания или сопротивления. Дело в том, что все, что испытывают и предпринимают человеческие существа, возникает из внутренних/субъективных процессов, происходящих во взаимодействии с внешним опытом. При этом субъективные элементы доступны сознанию лишь отчасти. Как показано в главе 3, терапия, направленная на глубокие и длительные изменения, должна воздействовать на глубинные уровни в той мере, в какой они могут быть доступны. И поиск является для этого наиболее подходящим средством.
Индийский философ, политический лидер и гуру Шри Ауробиндо сказал однажды: «Ум – это мельница; его функция – перемалывать, и он занимается этим без устали»[40]. В следующем примере представлено именно такое бесконечное и непрерывное «перемалывание».
A-1. Что для вас важно?
B-1. О, много чего. Например, моя семья, моя работа, мое здоровье, много всего.
A-2. Что для вас важно?
B-2. Я только что сказал вам. (Пауза.) Полагаю, вы хотите, чтобы я ответил еще раз, да? Ну, давайте попробуем… Сейчас для меня важнее всего то, что в последнее время я чувствую себя не в своей тарелке.
A-3. Что для вас важно?
B-3. Опять, да?.. Что ж, здоровье, как я уже сказал, и это заставляет меня думать о том, как сильно я хочу отправиться в путешествие, которое мы запланировали на это лето; не хочу лежать без дела, поверьте мне.
A-4. Что для вас важно?
В-4. Видите ли, мы собираемся съездить навестить моего сына и его жену. Они ждут ребенка, и, вероятно, это произойдет очень скоро, так что мы хотим увидеть нового члена семьи, и… и это как бы… Сын очень важен для меня. Я уже не так молод, как раньше, знаете ли. И новый ребенок в семье как бы напоминает мне о моем возрасте. Поэтому… поэтому я хочу совершить эту поездку, и…
A-5. Что для вас важно?
B-5. Да-да, я знаю, я сам себя остановил, не так ли? Ну, тогда ладно. Для меня важно увидеть этого нового члена нашей семьи, если получится, потому что я не… не собираюсь быть рядом вечно, понимаете. (Пауза, в голосе появляется несколько наигранная легкость.) Представьте меня дедушкой!
A-6. Что для вас важно?
B-6. (Лицо резко приобретает серьезное выражение, он напрягается.) Для меня важно быть с моим сыном… с его женой и малышом. Я не всегда был таким ответственным отцом, знаете ли. Беспокоился о бизнесе и все такое. Я хочу попытаться поговорить с ним и сказать, что мне очень жаль. (Пауза.) Вот черт! Я не ожидал, что скажу это. Я даже не позволял себе думать об этом. Но в любом случае это правда[41].
В нашем воображаемом интервью «А» прикладывал сознательные усилия лишь для того, чтобы просто повторять свой вопрос. «B», освобожденный от необходимости повторяться, нашел внутри себя бесконечную череду ответов, и эти ответы привели его к таким мыслям, чувствам и воспоминаниям, которые он не ожидал обнаружить в начале разговора[42].
Теперь обратимся к другому примеру. В этом случае субъект, мужчина, ставит перед собой задачу удерживать в голове только одну мысль.
Я просто буду обдумывать одну и ту же мысль. «У меня есть только одна жизнь, поэтому мне лучше разобраться с этим». У меня есть только одна жизнь, поэтому мне лучше разобраться с этим прямо сейчас… О, я только что добавил «прямо сейчас»… Черт! Ладно, я постараюсь не отклонятся от первоначальной формулировки. У меня есть жизнь, поэтому мне лучше… Я имею в виду, что у меня есть только одна жизнь… У меня есть только одна жизнь, и я думаю, что мне лучше разобраться с этим. Так, а раньше я говорил «я думаю»? Ну что ж. У меня есть только одна жизнь, поэтому лучше мне разобраться. Почему-то мне кажется, что это прозвучало как-то иначе… У меня есть только эта жизнь, и поэтому… Так, дочь отвлекла меня своими вопросами… Хм… Как там было… Есть жизнь, которая… Ладно, в конце концов у меня есть дела поважнее, чем вся эта чепуха…
По мере того как процесс поиска развивается, в сознание попадает материал, который появляется из менее осознанных областей или слоев сознания. Фрейдовская география сознательного, предсознательного и бессознательного дает нам представление об этом. Я лишь немного адаптирую ее для наших целей.
Будет полезно переосмыслить три названные зоны как фокально-вербальную, интенционально-превербальную и протосознательную. Чтобы упростить восприятие, мы примерно сопоставим эти три зоны со слоями воды в океане. Они точно так же не имеют четких границ и смешиваются друг с другом в местах соприкосновения.
Фокально-вербальный верхний слой состоит из осознанных мыслей, выраженных словами или почти словами. Именно из этой области мы охотнее всего черпаем информацию, когда кто-то спрашивает: «Что у тебя на уме?» или когда в знакомой ситуации принимаем участие в спонтанном разговоре. Эта поверхностная зона довольно мала по сравнению с другими слоями, но именно ее мы осознаем в наибольшей степени[43].
Сидя в заглохшей машине со спущенным колесом, мы пытаемся вспомнить, где в гаражном хаосе можно найти насос, но ничего не приходит на ум, кроме злости на некачественную запаску, которую продавец уговорил нас купить. Это заставляет вспомнить и о других неудачных покупках. «Черт, как же я ненавижу заключать сделки в таких местах, где чувствую себя профаном!»
Область под вербальным слоем гораздо больше и сложнее. Ее можно рассматривать как слой интенциональности нашего сознания. Он состоит из намерений, импульсов, целей и ценностей, которыми мы руководствуемся в своей жизни, но данное определение не следует понимать слишком узко. Воспоминания, предчувствия, телесные ощущения, фантазии, отношения и многое другое также относятся к этой области.
Этот слой представляет собой водоворот импульсов, взаимодействующих и влияющих друг на друга. Одни из них изменяют, другие усиливают, третьи контрастируют или даже выступают антагонистами, одни достаточно стабильны, а другие только зарождаются. Мы не в состоянии осознать все, что происходит здесь в любой момент времени.
На самом деле даже осознание своих мыслей или попытка выразить их словами (что не одно и то же) могут являться неоднозначной и сложной задачей. Более того, пока мы думаем, слушаем и говорим, в этой области продолжают происходить изменения.
Этот обширный промежуточный уровень можно рассматривать как место внутренней, чисто субъективной обработки. Таким образом, данный слой представляет собой источник эмоций, которые сопровождают близкое общение с другим человеком. В зависимости от характера отношений с этим человеком наша реакция может варьироваться по содержанию, аффективному тону и вовлеченности. На этом этапе на нас оказывают влияние разнообразные факторы. Среди них наиболее заметными являются наше рефлексивное осознание, возникающее, когда мы прислушиваемся к себе, а также догадки или реальные ощущения того, как нас слышат другие люди и как они реагируют на то, что мы говорим. Из этого осознания вытекают наши реакции на то, что мы слышим от них на самом деле.
Верхняя часть этого интенционального слоя, как и следовало ожидать, представляет собой материал, который только-только переходит в вербальную зону и, таким образом, находится в процессе преобразования в слова. Глубже находятся чувства и импульсы, которые не могут быть полностью вербализованы, включая побуждения, которые мы сами можем осознавать лишь очень смутно. Эта часть интенционального слоя «просачивается» в самую глубокую область, или протосознательную зону нашей субъективности.
Самая глубокая область нашего сознания не поддается непосредственному наблюдению. Именно здесь протекают процессы, направленные на обеспечение жизнедеятельности нашего организма, зарождаются самые примитивные импульсы и находят свое место необратимо бессознательные эмоциональные потребности. Здесь же обитают и паранормальные или экстрасенсорные способности, которыми мы обладаем. Мы можем ощущать в себе или в тех, кого мы хорошо знаем, некие отголоски, обусловленные природой этой области сознания, но ее подлинное содержание не поддается вербализации, и в его отношении мы можем строить лишь косвенные догадки.
В психотерапии мы стремимся способствовать своего рода осмосу, вытягивая на поверхность материал с более глубоких уровней, как это происходило в первом из представленных в настоящей главе воображаемых интервью. Пребывающее в постоянном движении сознание под управлением глубоко прочувствованной обеспокоенности способно сделать более доступными материалы, залегающие даже в самом глубоком слое.
Теперь мы знаем, что основной метод психоанализа Фрейда был построен на задействовании присущей всем людям способности. Речь идет о способности исследовать вербальный слой и то, что находится под ним, тем самым помогая клиентам открывать в себе больше важного, чем они могли бы узнать при использовании терапевтом одних только прямых вопросов. Очевидно, что этот процесс вызывает динамическое «всплытие» глубинных материалов к интенциональному слою. Иногда некоторое содержание, поднятое с самого глубокого слоя, становится доступным на вербальном уровне. В то же время для хорошо подготовленного и чуткого наблюдателя многое становится очевидным, даже когда это содержание представлено в неявном виде.
Отступив на мгновение назад, я помещу то, что описывал выше, в другой контекст – в контекст человеческой потребности поиска решений для постоянно возникающих жизненных проблем. Как таковое наше существование, будь то в первобытных условиях, или в современном технологическом мире, зависит от того, насколько успешно мы справляемся с сопутствующими трудностями и проблемами, а также от возможностей, которые мы для себя открываем, и успехов, которых достигаем. Этот стимул является врожденным; стоит отметить, что одним из основных видов деятельности человека в периоды, когда для выживания не требуется прилагать особых усилий, является отдых в форме игр, головоломок, занятий спортом или художественного самовыражения. Все это разные формы жизненно важного процесса – процесса поиска[44]. Он необходим не только для нашего выживания, но может быть полезен и сам по себе.
Все живое постоянно сталкивается с потребностью реагировать на происходящее; у некоторых представителей животного мира эта потребность удовлетворяется, насколько нам известно, в основном за счет инстинктов и рефлексов. У многих других видов, включая человека, эта потребность в значительной степени удовлетворяется с помощью обусловленных реакций, привычек и социальных обычаев. Но чем выше мы поднимаемся по филогенетическому дереву, тем чаще возникает необходимость реагировать на происходящее в значительной степени непредсказуемым образом. Соответственно, процесс поиска, свойственный всему живому, для человеческой деятельности становится наиболее характерным.
В общем и целом очевидно, что заряжающей энергией и направляющей процесс поиска силой не является случайный импульс. У поиска есть цель и средство ее достижения. Для определения этой движущей силы мы используем концепцию тревоги (беспокойства, озабоченности)[45]. Это прекрасно знакомое всем нам понятие («Я беспокоился, что крах банка поставит под угрозу мои сбережения», «Она действовала, потому что тревожилась за детей», «Это не ваша забота, пусть будет как будет»). Однако здесь мы придадим этому понятию совершенно особенное значение.
Чтобы понять природу беспокойства, полезно сделать паузу в чтении и поразмыслить.
Что действительно важно для меня в жизни прямо сейчас, в эту самую минуту?
Потратьте немного времени на то, чтобы подобрать один или два однозначных ответа (но не больше). «Попробуйте на вкус» свое беспокойство. Поступив таким образом, вы, скорее всего, обнаружите, что оно почти всегда обладает тремя описанными ниже качествами. Прочувствовать эти три качества важно для понимания того, почему субъективное переживание беспокойства обладает столь мощным влиянием.
Если взяться за раскрытие значений слова «тревога», то в первую очередь на ум приходят три определяющих его смысл качества.
1. Этот термин подразумевает некоторую степень беспокойства, переживания, озабоченности или стресса. Это сигнал о том, что что-то в жизни человека требует внимания, что-то идет не так, как хотелось бы, вызывает внутреннюю тревогу – иногда незначительную, а в других случаях более серьезную.
2. Переживание беспокойства обращено в будущее. Мы обеспокоены тем, что только может произойти, а не тем, что уже случилось[47], тем, что мы можем сделать или не сделать, что будет необходимо или потребуется в будущем – в следующий час, завтра, в оставшуюся часть жизни.
3. Важную роль играет ощущение собственных возможностей (или борьба с бессилием). Эмоции, которые возникают, когда мы чувствуем себя абсолютно бессильными (например, понимание, что рано или поздно мы умрем), в корне отличаются от эмоций в отношении неких надвигающихся обстоятельств, которые мы способны или надеемся взять под контроль. Речь идет о том, что человек может сделать или не сделать то, чего от него ожидают или что ему необходимо выполнить в той или иной форме.
Тревога – это процесс, который пробуждает, заряжает энергией и направляет поиск. Таким образом, она выступает одновременно и в качестве источника энергии, и в качестве указателя направления ее использования. Без этого поиск сводился бы к случайной и бесцельной деятельности.
Наше беспокойство может быть связано с чем угодно – с отношениями, признанием, достижениями, старением, деньгами, здоровьем, одиночеством и так далее по всем аспектам жизни.
Минутное размышление делает очевидной мощную внутреннюю мобилизацию, которая становится возможной, когда чувство тревоги соединяется с представлениями о будущем и ощущением влиятельной силы собственных возможностей. Именно такое сочетание является ключевым для мобилизации способности к поиску, и оно же задает направление всему процессу. Беспокойство заряжает человека энергией и помогает ему осознать, что имеет, а что не имеет отношения к его жизненной проблеме.
Мы можем испытывать беспокойство практически по любому поводу: своего здоровья, того, как наши дети водят автомобиль, международной обстановки, – но без присутствия трех вышеназванных качеств эту эмоцию лучше рассматривать как легкое волнение, неудобство или раздражение. Только когда мы начинаем оценивать свою способность реагировать в будущем на то, что нас беспокоит, использование понятия тревоги в том смысле, в каком мы обсуждаем его здесь, обретает смысл.
Полезно представить себе терапевтическую озабоченность, то есть тот вид субъективной мотивации, который обеспечивает поиск энергией, как имеющую четыре важных аспекта: боль, надежду, приверженность и внутреннюю готовность.
Боль – это способ обозначить дискомфорт, стресс и/или тревогу, которые часто являются наиболее сильными побудительными мотивами, приводящими клиента на психотерапию.
Конечно, боль может принимать различные формы, например навязчивое беспокойство, неспособность удовлетворительно выполнять привычные действия, замкнутость или раздражительность. Этот аспект выражается в смутной тревоге, которая обычно возникает, когда мы, как было предложено выше, «пробуем на вкус» свое беспокойство.
Надежда присутствует в стремлении к переменам, облегчению или улучшению жизненного опыта. Тревожные пациенты часто подавляют в себе надежду, забивая ее страхом перед тем, что их ситуация непоправима, то есть безнадежна. Однако надежда, даже отрицаемая и подавляемая, все же почти всегда присутствует. Не будь ее, клиент просто не пришел бы на прием к психотерапевту.
Приверженность связана с надеждой и может быть столь же труднодостижимой. Тем не менее очевидно, что определенная степень приверженности необходима для того, чтобы терапевтическая работа продвигалась. Обычно это подразумевает регулярное посещение назначенных психотерапевтических сеансов, отсутствие опозданий, своевременную оплату, и прежде всего готовность участвовать в работе – рассказывать о своих ощущениях, отвечать на вопросы, рисковать раскрыться.
Внутренняя готовность – готовность заглянуть внутрь себя и отказаться от искушения обвинять в своих проблемах других людей или обстоятельства. Этот аспект клиенту порой бывает трудно признать как нечто необходимое. Но пока нет готовности «заглянуть» в свои эмоции, воспоминания, стремления и все остальное, что живет внутри каждого человека, результаты психотерапевтической работы будут серьезно дискредитированы[48].
В психотерапии, которая обращает основное внимание на живой момент, внутренняя готовность имеет особую значимость. Клиент, который стремится сосредоточиться главным образом на внешних событиях и других людях, явно избегает признания того, что он обратился за помощью с целью изменить свой жизненный опыт. В целом главное значение такого ухода в другие сферы заключается в том, что он указывает психотерапевту на необходимость как можно раньше обратить свое внимание на этот факт, чтобы перенаправить задействованную в этом сопротивлении энергию в нужное русло.
Важно признать обнадеживающий факт: в том, что на первый взгляд может показаться хаотичным, присутствует некая упорядоченность[49]. Это признание успокаивает нас в нашей восприимчивости к «диким», смущающим и другим неожиданным импульсам, проявляющимся в то время, когда мы занимаемся внутренним поиском. В самом деле, нередко случается, что мотивированные импульсы, которые на первый взгляд кажутся неуместными, при более тщательном рассмотрении оказываются креативными открытиями новых путей. До тех пор пока мы сохраняем связь с нашей основной проблемой во всех ее изменяющихся формах, мы можем с уверенностью допускать – и даже поощрять – значительную степень свободы для нашего находящегося в поиске сознания.
В пьесе «Мухи» Сартра[50] Орест говорит: «Человеческая жизнь начинается по ту сторону отчаяния». Какая странная мысль! Или нет? Возможно ли, чтобы отчаяние – это ощущение окончательного краха и тщетности всех надежд – содержало в себе позитивный, обнадеживающий аспект?
Именно этому учит направленная на работу под вербальным слоем глубинная психотерапия. Процесс поиска открывает нам один за другим способы, позволяющие справиться с жизненными неурядицами. Когда побудительная проблема сложна, мы настойчиво, часто с болью и тревогой и всегда с требовательной интенсивностью, движемся по извилистому пути к ее решению. Мы боремся с собственным сопротивлением тому, чтобы думать о немыслимом, открывать то, что скрывается за завесой непознанного. Но бывают моменты, когда поиск, кажется, не дает никакого решения, когда каждый вроде бы многообещающий путь заканчивается на краю крутого обрыва. Наши поиски становятся все более отчаянными: «С этим нужно что-то делать!»
Именно в таких случаях отчаяние способно мобилизовать более глубокий поиск и привести в итоге к серьезным изменениям в жизни; иногда это единственное, что делает такие изменения возможными. Отчаяние возникает, когда человек чувствует себя безнадежно загнанным в угол, в угрожающую его жизни или иную нежелательную ситуацию. Часто клиенты приходят на психотерапию только тогда, когда они уже отчаялись, исчерпав все иные способы справиться со своим беспокойством. Но какова бы ни была степень отчаяния таких клиентов, оно само по себе может оказаться продуктивным в терапевтических усилиях, в тех поисках, которые необходимо будет предпринять.
В стремлении облегчить состояние, вызванное отчаянием, мы расширяем диапазон своего поиска, рассматривая такие крайности и пугающие возможности, которые, кажется, выходят за пределы здравого смысла и того, что подвластно рассудку. Только тогда мы начинаем осознавать – через борьбу с отказом от такого осознания – действительную глубину нашего отчаяния.
В итоге происходит то, что мы, часто не осознавая этого в процессе поиска, исследуем (до очевидных пределов) наши нынешние способы определения того, кто мы и какова природа мира, в котором мы живем. При этом мы не находим ответов, которые не предполагали бы кардинальных перемен – своего рода суицида[51] или «убийства» привычного нам образа жизни. Мы сталкиваемся с перспективой фундаментальных изменений в нашем самоопределении или в нашем представлении о мире. Таким образом, пытаясь избежать перемен, мы приходим к отчаянию, а затем к убеждению в том, что у нас «нет иного выхода», кроме как подвергнуть себя изменениям.
Отказ от существующего себя, которому так долго противились, – это и есть цена спасения от отчаяния. Отпустить, сдаться, покориться судьбе – такие трудные и горькие слова. Да, они могут быть такими, какими кажутся, но иногда они скрывают сюрпризы.
Есть один момент, который очень часто недооценивается: когда человек испытывает подлинную тревогу по поводу жизненных обстоятельств, он предпринимает усилия для разрешения сложившейся ситуации. Это уже не вопрос выбора; глубоко переживаемое беспокойство требует совершения неких действий, скрытых или явных, желательных или нет.
Конечно, решающим становится вопрос о том, что именно подразумевается под «некими действиями». Такое действие может быть мудрым или желательным, но может и не быть таковым; в любом случае тревога должна привести к определенному результату. Мы не можем оставаться инертными, когда полностью охвачены влияющим на нашу жизнь ощущением тревоги.
Подлинная мобилизующая тревога всегда приводит к неявным реакциям, явным действиям или к тому и другому сразу. И если в нашем распоряжении не оказывается никакого доступного и знакомого способа, ведущего к выходу из тревожащей ситуации, то мы прежде всего активизируем наши поисковые усилия.
Конечно, для многих тревожных ситуаций существуют готовые решения – в самых простых случаях для решения проблем с не вовремя сломавшимся автомобилем можно обратиться за технической помощью, банк может предоставить денежный кредит для необходимой покупки и так далее. Но в более сложных случаях, прежде чем решение будет найдено, наступает период резкого, отчаянного беспокойства. В этот период мы ведем более глубокий поиск. Иногда он приводит к удовлетворительному результату. А иногда кажется, что не существует ни одного возможного решения.
Это не так!
На любое искренне переживаемое жизненно важное беспокойство всегда найдется ответ. И это не какой-то поллианский оптимизм. Найденные нами ответы могут представлять собой продуктивные решения, но могут являться жестокими и разрушительными и даже приводить к усугублению решаемой проблемы. Но при этом мы что-то делаем.
Мы продолжаем движение «на ободах», изрядно попортив шину и диск, но добираемся до станции техобслуживания. Мы рубим засохшее дерево и разводим костер, чтобы спастись от мороза. Мы устраиваем скандал в библиотеке. Мы затягиваем пояса и составляем новый, более экономный семейный бюджет. Во что бы это ни вылилось в итоге, мы всегда что-то предпринимаем.
Как мы приходим к тому, что именно мы должны предпринять, испытывая подлинное чувство тревоги? Когда кто-то рискует открыть и высказать свое осознание настолько полно, насколько это возможно, дальнейший путь становится непредсказуемым, но тем не менее его важно направлять. Такое направляющее руководство исходит с более глубинного уровня, чем сознательное, вербальное осознание; оно исходит с глубины слоя мобилизованной интенциональности. Например, респондент в приведенном в начале данной главы воображаемом интервью использует свои воспоминания о прошлом опыте («Я не всегда был таким ответственным отцом»), чтобы подпитать и направить свою нынешнюю (и будущую) озабоченность.
Когда мы уделяем серьезное внимание своей жизни и кропотливо проговариваем (или записываем[52]) то, что приходит на ум, не прерывая этот поток сознания критическим анализом[53], наши глубинные потребности и конфликты выходят на поверхность и становятся осознанными. Это мощный, и разумеется, поисковый процесс, который так или иначе используется во всех методах глубинной психотерапии.
Важно понимать, что процесс поиска может привести человека, испытывающего тревогу и сильную мотивацию, к непредсказуемому диапазону возможностей. Ни в коем случае нельзя быть уверенным в том, что варианты дальнейших действий, которые может предоставить глубинный поиск, обязательно будут социально одобряемыми или желательными для самого человека, осуществляющего такой поиск. Сила мобилизующей тревоги отчасти обусловлена именно тем, что она может привести к выходу за привычные и принятые рамки мышления и возможных действий.
Когда человек вынужденно сталкивается с необходимостью отказаться от того, чем он дорожит, от того, кем он себя считает, или от того, что всегда было важной частью его представления о мире, возникает экзистенциональный кризис. Такого рода отказ от столь важных вещей может поставить под сомнение и саму жизнь. Когда поставленное под сомнение самовосприятие имеет первостепенное значение, оно переживается как отказ от самого себя, от того, кем человек являлся до этого, что может показаться равносильным самоубийству. А в некоторых особых случаях самоубийство может показаться даже более предпочтительным.
Кроме того, отказ от будущих возможностей, которые сознательно или бессознательно человек связывал с той частью себя, от которой он теперь вынужден отказаться, – это, по сути, убийство того «я», которым этот человек предполагал стать в будущем; это убийство своих надежд на будущее.
Салли с ранних лет мечтала стать женой и матерью. Выйдя замуж за Тима, она словно вернулась в родной дом, к той жизни, о которой мечтала всю свою жизнь. Вместе они были счастливы, и появление на свет двоих детей стало исполнением их совместного заветного желания. Но затем Тим и оба ребенка погибли в автомобильной катастрофе. Салли сохраняла самообладание во время похоронных мероприятий, но месяц спустя она совершила попытку броситься под колеса несущегося на большой скорости грузовика.
Пит сделал успешную карьеру газетного репортера и обозревателя. Его статьи пользовались популярностью, а гонорары сулили скорый переход на гораздо более высокий уровень жизни. Но затем его мир рухнул, когда против него выдвинули обвинение в плагиате значительной части недавно написанных им колонок. Его уволили из газеты и внесли в черные списки всех изданий. Когда, спустя полгода, он наконец начал проходить программу детоксикации, от его прежней жизни остались только руины, а состояние здоровья внушало серьезные опасения.
Майрон был избалованным и любимым сыном пожилых родителей. Обладая выдающимся интеллектом и солидной финансовой поддержкой, он успешно окончил колледж, после чего устроился на непыльную работу в дядину фирму и наслаждался комфортной жизнью в пригороде. Но затем его настигла болезнь, в результате которой он оказался практически полностью парализован, и ему пришлось пройти длительный, болезненный и лишь отчасти успешный курс лечения. Почти год он пребывал в депрессии и практически не общался с людьми.
Конечно, иногда случается так, что продолжение привычной жизни становится просто невозможным. В таких случаях мы можем испытать ужасный, но освобождающий эффект отчаяния. Это освобождение обходится очень дорогой ценой – часто приходится заплатить тем, что, как нам казалось, мы ценили больше всего на свете. Но это то самое освобождение, которое невозможно обрести иным способом.
После нескольких лет психотерапии Салли нашла для себя работу в библиотеке. Со временем она вернулась в колледж, получила научную степень по библиотечному делу и построила успешную карьеру в этой области. К ней так и не вернулось чувство удивления и восторга, которое она испытывала, будучи женой и матерью, но все же она сумела самореализоваться и обрести некоторый покой.
Для Пита это был долгий путь, отмеченный неоднократными неудачными попытками вернуться к писательству, попытками, которые приносили одни только разочарования. Его реакция на каждую неудачу состояла в возвращении к наркотикам и алкоголю, чтобы заглушить чувство утраты прежней жизни. Наконец, перенеся болезнь и оставшись без средств к существованию, он отказался от карьеры журналиста и с помощью психотерапии добился скромной карьерной стабильности в розничной торговле.
Довольно неожиданно для всех Майрон вновь начал общаться с членами своей семьи и друзьями, уволился с работы (хотя рабочее место сохранялось за ним все время его болезни) и посвятил свое время, силы и финансовые ресурсы работе с теми, кто так же, как и он сам, борется с серьезным недугом, и оказанию помощи другим жертвам болезни, которым повезло еще меньше, чем ему.
Столкновение с фундаментальными экзистенциальными проблемами, примерами которых служат представленные здесь истории трех людей, ставит под сомнение все прежнее существование. Это сомнение является одной из форм базовой человеческой способности испытывать тревогу и участвовать в поиске.
Если разобраться в природе отчаяния, уже не будет вызывать удивления тот факт, что в голову отчаявшегося человека приходят мысли о смерти, самоубийстве или других насильственных действиях. На самом деле насилие и смерть настигают лишь тот образ жизни и то представление о мире, которыми человек жил до этого момента.
Изменение фундаментальных основ нашего определения себя и мира означает уничтожение целого ряда ранее существовавших возможностей. Не является ли применение здесь слова «уничтожение» перебором? Нам, наблюдающим со стороны, пишущим или читающим, может показаться, что это так. Для отчаявшегося человека это мучительно точное описание процесса.
Отчаяние – это высший стимул для максимально эффективного использования способности к поиску. Отчаяние – это сфокусированная и интенсивная тревога. Для некоторых отчаяние – это необходимое испытание, через которое они должны пройти, если хотят внести серьезные изменения в свою жизнь.
Способность к поиску – это продукт нашего рефлексивного осознания. Осознания как самого процесса, так и собственного бытия. Это означает, что фокус нашего беспокойства никогда не остается неизменным. Такая рефлексивная эволюция может продолжаться до тех пор, пока ее подпитывает энергией ощущение тревоги[54].
Необходимо еще раз подчеркнуть, что результатом мобилизующей тревоги является какое-то действие, явное, вербальное или скрытое, – достижение успеха, отступление, насилие, помощь другому страдающему человеку, самоубийство, психоз, смена взглядов, болезнь, изобретение, кардинальные изменения в жизни – и это действие затем само возвращается в процесс, изменяя наше восприятие ситуации и последующие реакции на нее.
Групповой процесс, известный как мозговой штурм, – это, конечно, еще один способ задействовать базовую человеческую способность к поиску. В науке, искусстве и многих других сферах поиск является неотъемлемой составляющей творчества.
Однако, как уже подчеркивалось ранее, поиск – это далеко не всегда осознанный процесс. Это постоянно присутствующая, пусть и незаметная, часть нашей повседневной жизни. Группа любителей посплетничать легко находит темы для продолжающихся часами обсуждений. При этом в своих рассказах они опираются на то, что услышали друг от друга. Научные сотрудники постоянно обмениваются идеями, ищут и находят свежие перспективы. В любой научной области, да и в искусстве в целом, цепочка связей от самых скромных открытий и изобретений до довольно сложных и изощренных современных высокотехнологичных продуктов – это результат комплексного поиска, осуществленного усилиями многих участников.
По сути, творчество – это и есть реализация способности к поиску. Она не является исключительной прерогативой ограниченного числа гениев; она доступна каждому из нас[55]. Конечно, кто-то более одарен в применении этой способности в музыке, кто-то реализует ее в графике, кто-то в литературе, кто-то в решении математических задач, кто-то в социальных отношениях, а кто-то – в других областях. Но, помимо наличия этого дара, все мы можем научиться более эффективному его использованию. На самом деле, насколько мы можем судить, диапазон возможностей применения в данном случае безграничен.