Ориентация психотерапии на то, что актуально в настоящем времени
В некоторых общих чертах в этой главе разбирается дальнейшее различие между концепцией, которая направлена на понимание и работу с людьми как с объектами, и более субъективно ориентированным пониманием того, что человеческий опыт в основе своей – вне зависимости от того, признается это или нет, – является непрерывно продолжающимся субъективным процессом.
Применение последнего подхода на самом деле имеет далекоидущие последствия. Например, субъективный подход ставит под сомнение обоснованность привычного для психотерапевтической практики пристального внимания к личной истории клиента. За этим вызовом стоит более фундаментальное сомнение в расхожем представлении о психологической причинности, присутствующей в личной истории.
Настоящее исследование ведет к пересмотру хорошо знакомой и важной концепции «переноса». Три дополнительных результата сосредоточения внимания на том, что является внутренним переживанием клиента в текущий момент, – это (1) повышение содержательности исследуемого материала, (2) снижение отвлекающего воздействия когнитивных процессов и (3) более стойкие результаты терапевтического воздействия.
Большая часть нашего мышления в области теории личности и психотерапевтической практики имплицитно предполагает наличие вневременного пространства, в котором жизнь клиентов и наша терапевтическая работа лишь время от времени и, как правило, к сожалению осложняется происходящими изменениями. Однако если немного поразмыслить, становится очевидной нереалистичность такой статичной концепции. На самом деле, если обратиться к фундаментальной реальности, мы должны будем признать, что единственной истинной константой человеческого опыта являются именно изменения – постоянные изменения: совершенствование, преобразование, эволюция, смерть, распад. Время и его течение должны быть более осмысленно включены в нашу метапсихологию и ее применение.
Мы с женой любим посещать удаленные от цивилизации места, любоваться пейзажами, фотографировать, обсуждать, исследовать… Стараемся делать интересные фотосессии… Пытаемся запечатлеть и сохранить все… или хотя бы некоторые особенные моменты и особенные места. Это частицы сокровищ, которыми можно дорожить, к которым можно вернуться позже, чтобы они всколыхнули наши воспоминания. Снег в Тетонах. Дикая природа Йеллоустоуна. Та замечательная молодая семья, которую мы встретили в Сионе…
Почему ты продолжаешь настаивать, что это было в Брайсе?
Такие замечательные сцены: красота гор, а вот здесь нам удалось заснять редкий момент кормления лося, горный поток, пробирающийся сквозь поваленные стволы деревьев, солнце, отражающееся в озере. Горы настолько высоки, что камера не способна передать все их величие. Посмотрите на это… это в Больших Тетонах?
Нет, это Йеллоустоун… или, постойте, разве это не Глейшер?
Иногда с готовностью, иногда с неохотой мы приходим к признанию того, что любой жизненный опыт уникален. Ваш момент восторга не похож на мой, даже если мы переживали его вместе и сейчас вспоминаем о нем, сидя рядом и рассматривая фотографии, сделанные в тот момент. Но ни одиночная фотография, ни панорамная съемка, ни видео, ни рассказ, даже если они сделаны профессионально, – ничто из этого, равно как и любое другое умение или технология, не в состоянии воспроизвести постфактум реальный опыт или сделать его идентичным для нас обоих.
Правда, иногда фотографии могут подарить новые счастливые впечатления. Но это уже новый опыт, а не тот, что мы получили ранее.
То же самое происходит и с нашими воспоминаниями, информацией, с отчетами и фактами о нас самих. Они могут быть информативными, но при этом датированными, привязанными ко времени, которое пытаются отобразить. Наша память играет с тем, что она выдает за реальные события.
Все это знакомо нам во многих контекстах, но в кабинете психотерапевта мы зачастую уделяем этому феномену лишь мимолетное внимание. Притом что мы признаем, что описание женщиной ее детских, связанных с отцом переживаний не может быть фактически точным, под давлением необходимости установления связи между ее историческим и нынешним эмоциональным опытом мы все же неявно предполагаем, что это описание соответствует действительности, когда выслушиваем рассказ клиентки о ее нынешних ожиданиях по поводу отношений с мужчинами.
«Сейчас» – это постоянно движущееся, никогда не повторяющееся настоящее. Знания, почерпнутые из личной истории человека, независимо от того, каким образом они получены, – это информация, собранная постфактум. Это всего лишь неподвижный снимок того, что когда-то являлось жизнью, находившейся в движении. Но эти моменты жизни ушли в прошлое, а то, что осталось от них в настоящем, – это в лучшем случае симулякр ушедшей жизни.
Во многих учебных заведениях, где обучают клинической работе, центральное место отводится истории болезни пациента. При этом используется следующий алгоритм работы.
• История болезни описывает симптомы и жалобы.
• На основе этого описания составляется план лечения.
• Этот план порождает интерпретации для пациента.
• Интерпретации приводят к переменам в его жизни.
Действительно ли последовательность должна быть именно такой? Является ли она точным отображением того, как меняются люди, основанным на бесчисленных часах психотерапии и неявной глубинной природе человека? Читатели должны ответить на этот вопрос сами. Я же, как автор, ставлю этот традиционный алгоритм под сомнение.
Терапия, основанная на описанной выше схеме, легко превращается в настоящую детективную историю[13]. Подсказки изобретательно собираются и ловко компонуются в объяснительные сценарии, чтобы в конечном счете быть представлены клиентам, которые могут их как принять, так и не принять. Если принятия не происходит, очевидно, что имеет место «сопротивление», которое необходимо преодолеть, чтобы предоставленное терапевтом исцеляющее понимание смогло выполнить свою работу.
Текущие, эволюционирующие субъективные влияния присутствуют только в момент непосредственно происходящего события. Наше понимание того, что происходит (или происходило) в любой момент, зависит от того, кто и когда сообщает об этом событии. Поэтому наше представление о происходящем необратимо предвзято и неполно.
Тот факт, что люди живут наиболее осмысленно в своей субъективной среде, проявляется, когда вы слышите рассказы об одном и том же происшествии, увиденном глазами разных очевидцев[14]. Этот момент часто становится понятен клиентам, участвующим в групповой терапии, когда они пытаются вспомнить и обсудить событие, свидетелями которого все были неделю назад.
Мэйбл. Мне показалось, что в прошлый раз ты была слишком груба с Биллом, когда он всего лишь попытался тебя успокоить.
Бетти. Я просто сказала ему, что думаю. Если ему показалось, что я его критикую, то я ничего не могу с этим поделать. Я пыталась ему помочь.
Билл. О, это такая ерунда. Я даже не могу точно вспомнить, что она сказала. И к тому же я вовсе не собирался ее успокаивать.
Умудренные опытом групповые терапевты быстро приходят к тому, чтобы пресекать подобные дебаты о содержании или эмоциях, относящихся к предыдущим рабочим сессиям. В противном случае участники группы могут быть втянуты в бесконечные споры о предполагаемых фактах, очевидцами которых все они были. Такие случаи предоставляют прекрасную возможность научить необходимости фокусироваться на сиюминутном, а не заниматься археологическими раскопками в поисках канувшей в Лету истины.
Можно сказать, что объективные события – это просто отправные точки для индивидуальных интерпретаций различных наблюдателей.
И действительно, одной из характерных особенностей человека является всепроникающее влияние его субъективности. Эта мощная «поисковая система» работает почти всегда, осознанно или нет, наяву или во сне, в одиночестве или в компании других людей. Наша субъективность – это не фотоаппарат, снимающий неподвижные, неизменные объекты. Это даже не кинокамера, бесстрастно наблюдающая за разворачивающейся внешней сценой.
Наша субъективность – это активный агент, постоянно взаимодействующий с тем, что мы наблюдаем, влияющий на это путем использования значительной части уже накопленного опыта и сохраняющий это в той среде, в которой оно может постоянно подвергаться влиянию будущего опыта. Субъективность составляет ядро нашей жизни. Она изменчива и находится в постоянном развитии, как и сама жизнь, главной частью которой она является.
Насколько же все это верно, когда речь идет о давно прошедших событиях, носивших субъективный и эмоциональный характер!
С течением времени возрастает неуверенность в том, насколько точно мы можем вспомнить или реконструировать то, что было так живо тогда. То, что в свое время являлось очевидным фактом, становится размытым из-за широко раскрывающегося диапазона, в рамках которого всевозможные субъективные влияния могут привести и приводят к различным искажениям[15]. Психотерапия, ориентированная на прошлое, рискует впустую потратить огромное количество ресурсов на то, что в лучшем случае будет являться частичной правдой или, в некоторых случаях, почти полной выдумкой сегодняшнего дня[16]. Признание этой искаженной реальности не равнозначно признанию сознательного намерения обмануть.
Полное признание всепроникающего и мощного влияния субъективного требует от нас как терапевтов пересмотреть некоторые из наших ключевых предположений. Следующий пример, относящийся к другой области, хорошо иллюстрирует этот момент.
Когда я только начинал преподавать психологию в колледже, регулярно тратил значительную часть времени на тщательное планирование своих лекций, вплоть до последнего абзаца и иллюстрации. Я формировал «пакеты идей», которые должны были быть донесены до студентов в объективной и убедительной форме[17]. При этом в своем изложении я старался постоянно ссылаться на авторитетные источники, не загрязняя их собственными мыслями.
Согласно моему ни на чем не основанному мнению, эти пакеты идей должны были быть переданы в целости и сохранности, поскольку я (как и кто-либо другой) не считал себя достаточно квалифицированным специалистом для формулирования и распространения собственных взглядов. Таким образом, я создавал «пакеты» из чужих идей и заранее продумывал способы их представления, которые затем реализовывал, допуская лишь незначительные вариации. Это было возможно, потому что – по крайней мере теоретически – то, что я должен был преподавать, существовало независимо от преподавателя, состава обучающихся и момента передачи учебного материала. Впоследствии студенты должны были сдать тесты, чтобы продемонстрировать свою способность в точности воспроизвести все те же самые «пакеты идей».
Конечно, такое описание выглядит карикатурным[18] и лишь в ограниченной степени соответствует моему нынешнему опыту; но, к сожалению, в то время оно было для меня довольно типичным и все еще остается таковым для некоторых преподавателей.
Мои лекции, согласно признанию некоторых студентов, с которыми у меня позже сложились более неформальные отношения, в то время были насыщены информацией, вызывающей нестерпимую зевоту.
Пережив первые несколько семестров, я стал чувствовать себя гораздо увереннее и начал уделять больше внимания тому, что именно я планировал преподавать, нежели тому, чтобы мои лекции были подкреплены авторитетными ссылками и подчинены интеллектуальной строгости. Вскоре я мог обходится уже лишь несколькими конспектами, и мои лекции стали куда более интересными для меня самого и, судя по живому участию студентов, очевидно, более стимулирующими для моих слушателей.
В более поздние годы моя подготовка заключалась в том, что я прикидывал в общих чертах то, что собираюсь обсудить, накапливал идеи, придумывал поучительные примеры и так далее. Затем, когда я оказывался перед студенческой аудиторией, я позволял всему, что мне удалось собрать, отступить, так сказать, на второй план и находил нужные слова уже по ходу своего выступления.
Когда я по-настоящему включался и хорошо выполнял свою работу в аудитории, материал становился живым – я сам был живым, а не просто подменял собой магнитофон. Более того, я мог быстрее и эффективнее реагировать на потребности аудитории. И еще иногда я обнаруживал в своем материале («пакетах идей») – и это меня каждый раз удивляло – такие выводы и нюансы, которые обогащали мое понимание, как и понимание учебной группы, и становились стимулом для последующего накопления багажа знаний.
Когда клиент и терапевт встречаются впервые, происходит уникальное событие. Не только сознательно, но и неявно каждый из них начинает делать набросок будущих отношений и схемы совместной работы. Я использую слово «набросок», чтобы подчеркнуть предварительный и неполный характер их раннего взаимодействия. Этот термин также подчеркивает, что то, что они делают, на самом деле происходит не вербально или даже не поддается вербализации.
«Наброски», сделанные клиентом и терапевтом, не будут одинаковыми, но будут совпадать в достаточной степени для того, чтобы их совместная терапевтическая работа могла продолжаться[19]. Причем первоначально сделанные эскизы будут подвергаться постоянным изменениям на всем протяжении совместной работы.
Важно понимать, что психотерапия – это всегда череда разворачивающихся уникальных событий, возникающее взаимодействие между живыми людьми, которые сами находятся внутри постоянно развивающегося процесса. Дискуссии о психотерапии, лекции и книги, подобные той, которую я сейчас пишу и которую вы сейчас читаете, – это не терапия. Они статичны, и их ценность зависит от того, кто их преподносит и кто является потребителем этих знаний.
По-настоящему важная и часто упускаемая из виду истина состоит в том, что реальная и эффективная психотерапия, как и сама жизнь, всегда имеет место только в настоящем.
Сформулирую основную идею несколько иначе: полезно представлять собственный опыт – в психотерапии или любой другой сфере – как состоящий из бесконечной серии отдельных «кадров», подобно раскадровке кинофильма. Каждый кадр имеет различные характеристики – эксплицитные, аффективные, временные (то есть основанные на воспоминаниях и предвосхищении) и многие другие. Мы можем представить себе всю свою жизнь как такую серию кадров. Важное, решающее отличие заключается в том, что каждый кадр реальной жизни исчезает навсегда спустя всего лишь микросекунду после своего появления.
Большая часть психологической и психотерапевтической доктрины неявно игнорирует эту быстротечность. На самом деле такое игнорирование слишком часто является самообманом. Поскольку любая жизнь находится в постоянном развитии, все, что проявляется в любой момент (делается, говорится, понимается, чувствуется или происходит каким-то иным образом), является уникальным «фреймом» этого самого момента. Каждый последующий кадр находится под влиянием предыдущих и, в свою очередь, влияет на последующие.
Но осознание наличия этого непрерывного потока не означает его обесценивания или отрицания его доступности для входящего опыта.
Люди, как привычные к самоанализу, так и далекие от него, при внимательном отношении к своему внутреннему опыту осознают непрекращающийся поток образов, телесных ощущений, мыслей и чувств[20]. Знакома вам эта практика или нет, но внутреннее открытие без предопределенных ограничений делает очевидной постоянную изменчивость переживаний.
Когда вы начинаете распознавать этот непрекращающийся поток, к вам приходит и ясное понимание того, что идентичность переживаний разных моментов или разными людьми одного и того же момента просто недостижима.
Религиозные и военные порядки («тотальные институты» Гофмана[21]) обычно пытаются превратить людей в надежные и неизменные объекты, чтобы более полно их контролировать. Однако всем, кто знаком с такими организациями, очевидно, насколько живучими и всепроникающими являются индивидуальные различия. Несмотря на якобы идентичную униформу и подготовку, рядового Джонса все равно невозможно спутать с рядовым Смитом, а сестру Люсиль – с сестрой Дороти.
Конечно, паттерны становятся привычками и могут проявляться на протяжении всей жизни. И все же люди, хорошо знакомые с неким человеком, иногда с течением времени могут оказаться удивлены произошедшими изменениям того, что казалось им таким привычным. Эти паттерны указывают, что клиент неявно пришел к осознанию собственной природы и особенностей своего внутреннего мира. Определенное постоянство необходимо и ценно; оно делает возможными терапевтические беседы. Однако в ходе терапевтического взаимодействия выявляются и другие паттерны, которые могут становиться помехами и нарушать жизнь клиента. Разумеется, опытный терапевт всегда обращает внимание на такие моменты во время консультаций.
В этом проявляется контраст между терапией, ориентированной на информацию, и терапией, которая сосредоточена на актуальном моменте жизни. В первом случае выявленные злокачественные паттерны могут быть отслежены до более ранних событий в жизни клиента и затем показаны ему для объяснения и, возможно, облегчения текущего дистресса. Во втором случае, при ориентации на текущие переживания, внимание терапевта направлено на устойчивость паттерна, его влияние на текущую жизнь и благополучие клиента, а также на то, что его поддерживает.
Очевидно, что в этой фазе терапевтической работы имеется сходство между традиционными способами и ориентацией на настоящее. Решающее различие заключается в намерениях терапевта: состоит ли оно в том, чтобы указать клиенту на источник дистресса, или в том, чтобы привнести большую непосредственность и полноту осознания в переживание клиентом выявленного паттерна. Второй путь предполагает, что исцеляющая сила содержится в живой и актуальной осознанности, а не только в достижении понимания и катарсиса.
Нижеследующее, несомненно, является чрезмерным упрощением, но его цель – представить основной «скелет» большей части психотерапевтической работы.
Описанный ранее алгоритм работы, ориентированный на информацию, характеризует наиболее часто встречающееся психотерапевтическое мышление и практику. Сбор информации о клиенте, переработка этой информации в концепции, которые, как ожидается, окажутся действенными, и последующая передача их клиенту – так выглядит известная схема. Если сформулированные таким образом «инсайты» достаточно точны и приняты пациентом, это в теории должно привести к исцелению или позитивным изменениям. При этом акцент делается на информации, полученной от клиента и о клиенте, информации, обработанной и уточненной терапевтом, а затем переданной обратно клиенту.
В некоторых случаях позитивные изменения действительно происходят. Однако я убежден, что исцеляющим или изменяющим фактором являются отношения с терапевтом (так называемый перенос[22], а не фундаментальный сдвиг в способе клиента определять себя и/или свой мир). Мое убеждение подтверждается тем, насколько часто «успешно исцеленные» клиенты сопротивляются прекращению терапии и возвращаются к ней (часто с теми же жалобами, что и при первом посещении терапевта).
Конечно, отношения клиента и терапевта важны, потому что обеспечивают двусторонний поток информации. В остальном эти отношения могут и не иметь решающего значения в жизни каждого из участников. Действительно, если бы они приобрели особую важность для одного или обоих участников терапевтического процесса, некоторые сочли бы это поводом заподозрить, что произошла ошибка – «неконтролируемый перенос и/или контрперенос»[23].
Чтобы прояснить, почему терапевтический фокус на актуальном переживании настолько важен, необходимо сделать краткое описание концепции того, как функционирует наше сознание/осознание. Это описание будет построено на следующих постулатах.
A. Жизнь – это постоянно развивающийся или изменяющийся процесс. Его движение непрерывно и необратимо. Осознанность – это первичный аспект жизни, и по этой причине он также постоянно развивается и является необратимым.
В. «Осознание» – это диапазон субъективных переживаний. От минимального, главным образом телесного, осознания, которое может быть не вполне сознательным, до высокосфокусированного, интенсивного восприятия. Осознание в той или иной степени присутствует везде, где есть жизнь. Данное представление соответствует тому, что физиологи называют «раздражимостью». Это понятие относится к очень широкому диапазону явлений (от рефлекторного отдергивания руки при возникновении боли до высших достижений в области искусства).
C. Сознание – это характеристика ограниченного участка более широкого диапазона «осознания». Таким образом, сознание – это выражение, хотя и ограниченное, самой жизни. То, что влияет на сознание, влияет на осознание и, таким образом, на жизнь сознательного существа. Из этого следует, что сознание – это постоянно развивающийся и необратимый процесс переживания. Это ключевой момент: сознание никогда не остается «зафиксированным» на каком-то одном содержании. Напротив, сознание пребывает в непрерывном движении.[24]
Полезно признать, что, когда мы говорим о видении чего бы то ни было – будь то обычное или внутреннее зрение, – мы неявным образом определяем увиденное. Определения такого рода имеют два аспекта: тот, который относится к содержанию или субстанции, и тот, который очерчивает границы, различая то, что определяется в бесконечном пространстве возможностей.
Я вижу книгу на столе передо мной.
Увидев книгу, я отличаю ее от стола, на котором она лежит, от стоящего рядом с ней календаря, и от конверта, который лежит на ее обложке. Другими словами, я использую осознание видимых границ объекта как основное средство для его идентификации или определения.
Я вижу (понимаю) суть аргумента, который выдвигает мой друг.
Слушая его выступление, я замечаю высказывания, схожие с теми, что слышал раньше, но в то же время определяю, в чем заключается отличие позиции моего друга, высказываемой им в данный момент. Он ссылается на прецеденты и противоположные взгляды, но при этом дает понять, что не просто повторяет ранее высказанные концепции.
Более того, мой друг не только подчеркивает различия взглядов, он также описывает характеристики, которые являются частью его точки зрения. При этом каждый выдвинутый им пункт подкрепляется связью с другими пунктами нашего общего знания или общих ценностей. Словно вставляя недостающий кусочек в пазл, он обозначает границы концептуального целого, в которое стремится привнести что-то свое, и показывает, каким образом то, что он предлагает, соответствует этим границам и расширяет их.
В этом процессе мой друг может иметь дело с полноценным тезисом или выделить для себя какую-то второстепенную его часть. В любом случае он уделяет внимание как ограниченному периметру, так и сути.
Мой друг настаивает на том, что он не просто повторяет догмы политической партии, а вносит важный дополнительный смысл, который, по его мнению, подлежит признанию.
Центральным моментом здесь является то, что для определения точки зрения или некоторого качества требуется связать его с другими точками зрения или качествами, но при этом различая их между собой. И в этом случае для понимания (или видения) снова необходимы пределы или границы. Необходимы, но недостаточны.
Когда я предлагаю перейти от работы, сфокусированной на информации, к работе, ставящей в центр внимания текущие переживания клиентов, я опираюсь на указанное базовое динамическое качество осознания и сознания. Способность к терапевтическому изменению – это открытие границ восприятия, то есть новое видение важных аспектов нашей жизни[25].
Обобщающий вывод: все, что ограничивает или разграничивает наше восприятие, помогает определить то, что воспринимается. Так, глаза младенца очень скоро обретают способность видеть почти все, что видит его годовалый брат или сестра, но младенцу еще только предстоит научиться отличать стул от собаки и узнать, где находится край кроватки, когда он начнет ползать[26].
Идентичность человека и его образ жизни можно рассматривать в терминах таких же ограничений и дополняющего их содержания. Таким образом создаются формирующие нашу жизнь системы конструктов «я и мир»[27]. Они необходимы для нашей способности к существованию, но одновременно выступают в роли ее ограничителей.
Важно понимать: то, что позволяет, одновременно и ограничивает.
Каждое такое ограничение стремится удержать свою форму, в противном случае любая модель жизни была бы невозможна. В конечном счете форма ограничений по большей части произвольна – вещи таковы, какими мы их видим (имея в виду не только их физические свойства, но и прагматические и импликативные аспекты). Именно это сочетание благоприятствующих и ограничивающих факторов системы конструктов «я и мир» формирует наши индивидуальные характеры и определяет, как мы реагируем на жизненные обстоятельства.
Развивая эту точку зрения, мы можем представить, что проблема, или симптом, или конфликт, которые приводят человека на психотерапию, по своей сути являются ограничителями. Дистресс клиента возникает потому, что он чувствует себя в чем-то ограниченным. Восприятие себя как ограниченного в чем-то человека может не только привести к выбору, который углубляет ощущение собственной идентичности, но и невольно усилить эту ограниченность.
Эта парадоксальная картина хорошо знакома психотерапевтам, которые часто сталкиваются с тем, что клиенты бессознательно укрепляют те самые представления о себе, на которые они жалуются.
Кэрри несчастна из-за того, что ее бросил возлюбленный, и ей кажется, что она никогда не найдет другого мужчину, который действительно полюбит ее так, как она мечтает об этом. Из-за этого убеждения она мало заботится о своей внешности и избегает новых знакомств.
Психотерапия, таким образом, стремится раскрыть жалобу клиента, чтобы выявить лежащие в ее основе ограничения, а затем, в свою очередь, раскрыть эти ограничения. В результате клиент обнаруживает возможности там, где раньше их, казалось, не было. Такая цикличность «исследование – раскрытие – исследование» и составляет процесс поиска[28].
Раскрытие осознания означает наиболее полное выражение как самого восприятия, так и его многочисленных последствий, включая раскрытие неявных и часто бессознательных дополнений. Это сложное, иногда пугающее, но в конечном итоге освобождающее действие. Поскольку вся система конструктов «я и мир» является взаимосвязанной, такое раскрытие теоретически бесконечно по своему потенциалу. По мере того как мы открываем некое ограничение и обнаруживаем взаимосвязанные с ним подчиненные ограничения (через раскрытие восприятия), мы постоянно видим все новые возможности.
Резюмируя: облегчение симптомов или жалоб клиента достигается, когда процесс раскрытия предоставляет возможность выбора там, где раньше единственно возможным казалось принуждение.
Проходя курс психотерапии, Кэрри боролась со своим стремлением найти защиту в отрицании и изоляции. В процессе психотерапевтической работы она рискнула раскрыть свое осознание – как внутреннее, так и внешнее. Содержание этой работы заключалось в том, чтобы вывести на поверхность сознания гнев, направленный против жизни, родителей и самой себя, который она проявляла в форме изоляции. Однако это содержание в конечном счете стало лишь побочным продуктом более широкого доступа, который Кэрри получила к собственной внутренней жизни.
История Кэрри наглядно демонстрирует, как упорство в поиске того, что действительно является актуальным в момент самопрезентации клиента, снимает слои саморазрушающего и, казалось бы, закрытого паттерна, открывая ранее не распознанные возможности.
Весь этот процесс возможен только тогда, когда работа ведется с постоянной привязкой к текущей реальности. Это требует чуткого внимания к неявному сопротивлению клиента. Сопротивление может принимать различные формы; среди наиболее частых: принятие клиентом роли рассказчика вместо открытия и выражения своих непосредственных переживаний; неосознанная потребность в самооправдании; избегание клиентом болезненных или таких тем, которые могут раскрыть терапевту слишком многое. Если точки соприкосновения с непосредственным и подлинным участием отсутствуют, процесс раскрытия лишается опорных оснований и может бесконечно усложняться (превращаться в спекуляцию, вымысел, или уступать место объективации).
Этим процессом управляют два руководящих принципа: 1) внимание терапевта должно быть достаточно настойчивым, чтобы бдительно отслеживать отход клиента от того, что актуально в текущий момент; 2) вклад терапевта должен сводиться главным образом к наблюдению за актуальностью поисков клиента и сопровождаться минимально необходимым предложением нового содержания[29].
Другими словами, когда человек изучает свой внутренний мир, он обнаруживает скрытую ранее вселенную, которую необходимо исследовать. Это уникальная внутренняя вселенная (система конструктов «я и мир»), в которой живет каждый из нас.
Необходимо, чтобы клиент проявлял упорство в своем внутреннем поиске, сохраняя силу и направленность мобилизующей тревоги[30]. Действуя таким образом, клиент не будет искать и, скорее всего, не найдет ответы на жизненные вопросы. Вместо этого произойдет изменение самих проблем, их границы станут более проницаемыми; откроются возможности, которые раньше не были доступны.
Все это основано на признании того, что:
• мы живем в перцептивном мире – мире, который мы воспринимаем, а не в каком-то «реальном», внешнем или физическом мире. Конечно, наши тела привязывают нас к физическому миру, но подавляющую часть времени все наши заботы связаны именно с субъективным миром;
• восприятие любого объекта, идеи, воспоминания, цели или чего бы то ни было – это постоянно развивающийся и изменяющийся процесс;
• каждый из нас находится в отдельном перцептивном мире, но, несмотря на эту разделенность, наши миры имеют много общего;
• наши перцептивные миры состоят из определений или концепций о «реальности», то есть о том, что «хорошо», а что «плохо», что стоит усилий, что обладает силой и необходимо для жизни, а что смертельно опасно и чего следует избегать.
В психотерапии и психологической теории личности (включая психопатологию) доминирует представление о том, что более ранний опыт определяет его нынешние проявления. Если бы это было не так, заявляют клиницисты и теоретики, мы столкнулись бы с хаосом и невозможностью упорядочить наше понимание или спланировать действия по улучшению ситуации. Однако настойчиво повторяемое утверждение, что ранний опыт обусловливает последующие действия, эмоции или отношения, является вопросом веры, а не доказательством, основанным на фактах.
Вера в исторический детерминизм существует не более века. Его появление, вытеснившее два других господствовавших на протяжении многих поколений убеждения – религиозную веру и социальный уклад, – несомненно, являлось значительным шагом вперед. Разумеется, аналогичные перемены происходили в философии, литературе и искусстве того времени. В значительной степени толчком к этим изменениям послужила реакция, характерная для мышления конца XIX века. Этот маятниковый размах был направлен в сторону подражания естественным наукам и искоренения всякой субъективности.
Я убежден, что господствующая в настоящее время концепция, рассматривающая человека в качестве объекта, как вещь, которой можно манипулировать в рамках стандартизированных «методов лечения»[31], препятствует настоящим прорывам в теории и практике психотерапии. Мы едва ли продвинулись в нашем представлении о человеческой природе с тех пор, как Фрейд столетие назад стал пионером распространения рациональности и объективации на психологическую сферу.
Мужчина предъявляет претензию психотерапевту: «Вы всегда находите недостатки во всем, что я делаю. Вы прямо как моя мать».
Очевидно, что это перенос. Абсолютно явный. Или все-таки нет?
Матери клиента было 22 года, когда он родился. Ей еще не было и тридцати, когда он начал ходить в школу. Он окончил школу в год, когда ей исполнилось 40 лет, и жил в родительском доме до окончания колледжа в возрасте 21 года, когда переехал к своей девушке. В общей сложности он прожил с матерью (и другими членами семьи) первые 21 год своей жизни, и за эти годы его мать превратилась из совсем еще молодой в зрелую женщину.
Какую мать он имеет в виду, когда сравнивает с ней терапевта? Приблизительно прикинув, что 21 год – это 7665 дней (не считая високосных лет) и что каждый из этих дней мог включать в себя восемь часов контакта матери с ребенком, получим в общей сложности 160 965 часов общения. В связи с этим возникает вопрос: в какие именно из этих часов его опыт взаимодействия с матерью был похож на ту самую модель, которую он имеет в виду, когда делает свое сегодняшнее заявление в адрес терапевта?
Конечно, это все чушь. Он имеет в виду то, какой его мать была много раз за время его жизни в родительском доме. В частности, он выбирает те воспоминания о матери, которые подходят в качестве аргумента для достижения его сиюминутной цели. Таким образом, мы должны сократить оценку продолжительности общения пополам, а затем, возможно, еще раз пополам. Тогда стал ли терапевт таким же, какой была мать клиента на протяжении 40 241,25 часа раннего периода его жизни? Это предположение выглядит все такой же чушью. Что ж, пусть это будет лишь одна десятая от рассчитанного ранее количества часов – 4024 часа? Ну, может быть.
Поскольку я довел свои рассуждения до полного абсурда, позвольте мне теперь перейти к сути. Родительница – мать этого молодого человека – была и остается важным человеком в жизни своих детей. Не зря говорят, что у каждого ребенка своя мать, даже если речь идет о детях одних и тех же родителей. Некоторые человеческие характеристики довольно постоянны, другие более изменчивы. Но, за редкими – обычно психотическими – исключениями, люди склонны проявлять сразу несколько своих граней даже в течение одного дня (более того, часто в течение одного часа).
Дело в том, что, бросая упрек в адрес терапевта, клиент выбирает из своего скрытого набора образов матери тот, который в наибольшей степени соответствует его настроению/потребностям в текущий момент. Разумеется, этот процесс происходит бессознательно; выбор осуществляют потребности и эмоции клиента, которые он испытывает в этот момент. В другое время, при других обстоятельствах этот же клиент может сказать своей возлюбленной: «Ты напоминаешь мне мою маму своей нежностью (или энергичностью, или чувством юмора, или…)» либо своей дочери: «Любовь к музыке перешла к тебе от твоей бабушки».
Проблема возникает, когда терапевт на основании наблюдения нескольких вспышек гнева берет на себя смелость сформулировать четкое представление о роли и влиянии матери на жизнь клиента, а затем использует это знание в попытке понять клиента и преподнести ему свою интерпретацию.
Предлагаемый мной подход не связан с улучшенной интерпретацией, основанной на более глубоких знаниях о клиенте и его личной истории. Как психотерапевт, я намерен присутствовать в жизни клиента в конкретный ее момент. Поэтому я реагирую не на то, что он уподобляет меня своей матери, а на его раздражение по отношению ко мне или на его намерение изменить направление нашей работы, то есть на то, что актуально в нашем непосредственном взаимодействии. Исходя из этого, я могу отреагировать на выпад клиента одним из следующих способов.
Клиент. Вы всегда находите недостатки во всем, что я делаю. Вы прямо как моя мать.
Терапевт. Я не ваша мать. Вам придется иметь дело не с ней, а со мной.
или
– Итак?..
или
– Вы слышите, как я нахожу недостатки, и поэтому пытаетесь отвлечь внимание от того, что вы делаете с собой.
или
– Ух ты! Вы хотите поссориться со мной и таким образом избежать рассмотрения реальной проблемы.
или
(И так далее и тому подобное. Этот перечень можно продолжать бесконечно.)
Я привел слишком упрощенный пример наслоения сопротивления. Оно присутствует не только там, где есть сознательное или бессознательное намерение ввести терапевта в заблуждение или закрыться. У каждого из нас есть вложенные области беспокойства, угрозы, тоски и другие подобные субъективные связи, на которые наложилось множество переживаний. Они не обязательно являются очагами патологии, хотя иногда могут использоваться в интересах сопротивления. Это можно проиллюстрировать на простом примере.
Хелен категорически отрицала, что, оставаясь незамужней, она завидует счастливой семейной жизни сестры. На вопрос о том, что доставляет ей удовольствие, она с готовностью перечислила чтение, походы на концерты и общение с несколькими приятельницами. Когда она закончила свой рассказ, терапевт заметил, что настроение Хелен изменилось. Она выглядела подавленной. На ее глаза навернулись слезы, и она добавила очень мягким голосом: «Но я так хочу иметь собственного ребенка».
Заявление Хелен о получении удовольствия от перечисленных ею занятий было вполне искренним и не являлось сопротивлением, но в данном конкретном случае оно было вызвано нежеланием признать острое стремление, которому, казалось, не суждено было реализоваться. Иначе говоря, ее слова служили сопротивлению, но сами по себе не являлись таковым.
Глядя с высоты конца XX века, мы видим, что исторические достижения во многом обеспечили нас тем материалом, из которого мы строим свою жизнь. Но два важных фактора: поразительное развитие консультационной психотерапии и возрождение интереса к духовному – вывели нас далеко за рамки механистического представления Фрейда о психологической причинности.
Мое собственное убеждение, несомненно сформированное теми же силами, состоит в следующем: то, что мы делаем, и то, что мы переживаем, является продуктом непосредственного опыта во взаимодействии с нашими постоянно развивающимися (и, по сути, индивидуальными) представлениями о собственной природе и мире, в котором мы находимся. Чтобы выразить эти переживания, мы опираемся на результаты предыдущего опыта[32].
Конечно, более ранние переживания влияют на то, как мы понимаем и как формулируем свои сегодняшние переживания. Но поскольку они относятся к тому, что было раньше, они подверглись многочисленным изменениям: минутным, долгосрочным, а также любым другим, помещающимся в широком временном диапазоне – с момента своего возникновения до момента сегодняшней актуализации. Эти изменения происходят в результате наших взаимодействий с другими людьми, под влияние всевозможных событий, а также в рамках нашего собственного внутреннего (интрапсихического) проживания. Таким образом, «наследство» более раннего события в жизни человека будут составлять многочисленные текущие последствия, варьирующиеся в соответствии или в отличие от первоначального инцидента, – точно так же как сегодня рядом с нами живут, вероятно, сотни потомков Джона и Присциллы Олден[33], каждый из которых является уникальной личностью.
Суть сказанного в следующем: человеческие существа представляют собой скорее субъективные, нежели объективные явления и процессы, которыми могут манипулировать силы, находящиеся за пределами их сознания. Для многих из нас признание этого факта требует некоторого изменения в представлении о человеке, а следовательно, и в понимании психотерапии. Это, в свою очередь, требует от терапевтов перехода от акцента на объективном, явном и причинном к акценту на субъективном, неявном и намеренном[34].
Слишком часто используемые методы психотерапии сводятся к попыткам применить к человеку приемы из области физической инженерии. Фрейд представлял психоанализ как естественную науку, и многие до сих пор разделяют это мнение, делая упор на описании, классификации и сборе объективных доказательств.
Конечно, управляемой медицинской помощи[35] присуще стремление к объективации, четким формулировкам и быстрому обслуживанию. Признание субъективного, которое я здесь отстаиваю, находится почти в прямой оппозиции к этому подходу.
По-настоящему направленная на интересы клиента психотерапия должна признавать уникальность человечества и каждого его представителя в отдельности. Мы – не голуби, крысы или обезьяны. Мы постоянно меняемся, вместо того чтобы сохранять постоянство. Мы не мраморные статуи, а живые существа, развивающиеся – смею надеяться – в сторону зрелости[36]. Мы – источник отчаяния для тех, кто жаждет точных предсказаний. Мы – музыка, которая должна и всегда будет звучать в своем собственном ритме.