Несмотря на то что война была и в значительной степени все еще остается темой, которую обходят своим вниманием современные социологи, в последнее время появилось несколько концептуальных, теоретических и эмпирических исследований, большинство из которых проблематизируют природу современных вооруженных конфликтов. Политические социологи, такие как Мартин Шоу (Shaw, 2002, 2003, 2005), Мэри Калдор (Kaldor, 2001, 2007), Калдор и Ваше (Kaldor и Vashee, 1997), а также социальные теоретики, такие как Зигмунт Бауман (Bauman, 2001, 2002a, 2002b), стояли у истоков создания парадигмы новых войн. Они разделяют представления, согласно которым насильственные конфликты нового времени исторически уникальны с точки зрения применяемых методов, стратегий, тактик и масштабов человеческих жертв. Однако при этом они, в отличие от типичных представителей парадигмы новых войн, уделяют больше внимания образующейся на макроуровне широкой социологической картине, в которой трансформация военных действий рассматривается как симптом более масштабных социальных изменений. Основным причинным фактором в большинстве этих исследований называется преобразующая сила экономической глобализации. Указанные исследователи различают две типичные формы, которые принимает новая война: паразитические или хищнические войны и высокотехнологические войны западного образца. Хищнические войны возникают в условиях безудержной экономической либерализации, которая подрывает и без того ослабленные государства, что приводит к их фактическому краху. Именно на руинах этих несостоявшихся государств возникают новые хищнические войны. Иными словами, неспособность конкурировать на глобальном уровне ослабляет экономику государства и, соответственно, его способность извлекать доходы, что открывает двери для системной коррупции, преступности и, как следствие, общей приватизации насилия. Несостоятельность государства создает новую гоббсовскую среду, в которой вооруженные полевые командиры контролируют остатки государственных структур и, опираясь на зарубежные финансовые субсидии и международную помощь, используют политику идентичности для распространения террора среди тех, кого они считают угрозой для своей религиозной или этнической группы.

Развитие новых высокотехнологических войн западного образца происходило постепенно, но наиболее значимую роль в этом процессе сыграла недавняя революция в области военного дела (RMA), благодаря которой появились новые технологии и новые системы вооружений, в значительной мере полагающиеся на военно-воздушные силы, повышение точности поражения и способность вести борьбу с противником на расстоянии, не неся при этом значительных потерь. Считается, что эти войны в целом связаны с глобальными силами экономической либерализации, поскольку они используются в интересах открытия глобальных рынков и принудительного воздействия на противников неолиберальной модели развития[116].

Таким образом, анализ «новых войн» Зигмунта Баумана (Bauman, 2000, 2002a, 2002b) находится в контексте перехода современного порядка от стабильного, цельного и по большей части управляемого к нерегулируемому и в основном изменчивому режиму. По его мнению, современность была построена на идеях Просвещения об упорядоченной целостности, не допускающей непредсказуемости и отдающей предпочтение компактной территориально-административной организации. В противовес этому динамичная современность является экстерриториальной: мобильность глобального капитала стирает государственные границы, поскольку власть переходит от национального государства к глобальным корпорациям. Как утверждает Бауман, в этом весьма изменчивом мире большинство людей действуют как индивидуализированные потребители, а не как граждане своих государств. Такие структурные изменения порождают две разные, но глубоко взаимосвязанные формы новых войн: глобализационные войны, ведущиеся на расстоянии с помощью технологически совершенного оружия, и войны, вызванные глобализацией, которые ведутся в пустоте, образовавшейся после распада старых государственных структур (Bauman, 2001). Эти два типа войн вспыхивают в пустом пространстве, отделяющем согласованно работающие механизмы глобальных рынков от бессвязных и разобщенных форм локализованной политики. Поскольку эпоха динамичной современности отдает предпочтение мобильности перед контролем над пространством, новые войны, по мнению Баумана, не направлены на завоевание территорий или идеологическую конверсию, как это было свойственно конфликтам XIX и начала XX века; вместо этого их цели вытекают из экономической логики быстро меняющейся современности. Для глобализационных войн главной целью становится «отмена государственного суверенитета или нейтрализация его потенциала сопротивления», чтобы обеспечить интеграцию и координацию ускоряющегося рыночного потока, тогда как целью войн, вызванных процессом глобализации, является реактивное «восстановление утраченного значения пространства» (Bauman, 2001: 11).

Главный аргумент заключается в том, что изменчивая современность порождает новые формы опасности, страха и угрозы, которые носят экстерриториальный характер и не могут быть сдержаны или разрешены в рамках национальных государств (Bauman, 2000, 2006). Напротив, пространство, в котором разворачивается конфликт, открыто и подвижно, противники находятся в состоянии постоянной мобильности, а военные коалиции неустойчивы и носят временный характер. По мнению Баумана (Bauman, 2002a: 88, 2002b: 94–8), наиболее распространенной формой боевых действий в этой нерегулируемой среде глобального пограничья являются разведывательные бои, в которых солдаты получают приказ не захватывать территорию противника, а «изучать решимость и выносливость противника, ресурсы, которыми он может располагать, и скорость, с которой эти ресурсы могут быть доставлены на поле боя». Другими словами, тактика новых войн основывается на принципе «бей и беги». Более того, новые глобализационные войны опираются исключительно на профессиональные, хорошо обученные армии, состоящие из технических экспертов, для каждого из которых военная служба ничем не отличается от любой другой оплачиваемой работы. Соответственно, свою работу они выполняют с отстраненным профессионализмом. По мнению Баумана (Bauman, 2001: 27), «времена массовых призывных армий прошли, как и время идеологической мобилизации, патриотических экстазов и “преданности своему делу”».

Мартин Шоу (Shaw, 2000, 2005) разделяет мнение о том, что глобализация навсегда изменила природу войны. Он также видит связь между двумя указанными типичными формами новых войн, но рассматривает их не как отдельные типы, а как асимметричные продукты одних и тех же тенденций глобализации, которые в совокупности меняют основные подходы к ведению военных действий, превращая индустриальные тотальные войны начала XX века в глобальные вооруженные конфликты, выполняющие надзорную миссию. Как и Бауман, он утверждает, что эти новые войны уже не требуют наличия многочисленных армий или прямой массовой мобилизации. Если «тотальная война была способна доминировать в социуме – она могла подчинить себе рыночные отношения, подавить демократию и установить контроль над средствами массовой информации», то глобальная «надзорная» война «в целом подчинена экономике, государству и культуре» (Shaw, 2005: 55). Хотя во всем этом присутствуют остатки индустриальной тотальной войны, которые сохраняют «национал-милитаристские» и «этно-националистические» (например, некоторые балканские и африканские) государства с призывными армиями и массовым производством вооружения, их действия все же ограничены глобальными силами и местными элитами, приверженными «интеграции в глобальные рынки и институты» (Shaw, 2005: 64). Шоу считает, что новый способ ведения войны на Западе развивается как реакция на «вырождение западного способа ведения войны двадцатого века» с его систематическими убийствами мирных жителей и геноцидными проектами (Shaw, 2003: 4). Новые войны возникают по мере того, как логика распространения ядерного оружия ослабляет «вызванный войной этатизм», а экономическая либерализация распространяется по всему миру.

В этом контексте он концентрируется, прежде всего, на «новом западном способе ведения войны», суть которого заключается в переносе риска. Отчасти опираясь на концепцию Ульриха Бека (Beck, 1992, 1999) об обществе риска как «неизбежном структурном состоянии развитой индустриализации», Шоу (Shaw, 2005: 97) утверждает, что подверженность риску в эпоху позднего модерна заменила собой классы как ключевую форму неравенства и что это имеет глубокие последствия для теории и практики современных войн. По мнению Шоу, новые войны с переносом риска ведут наиболее технологически развитые государства, успешно завершившие революцию в области военного дела (RMA), такие как США и Великобритания. Ключевая цель таких войн заключается в минимизации рисков для жизни западных военных и, следовательно, минимизация электоральных и политических рисков для лидера государства, что достигается путем переноса риска человеческих потерь непосредственно на более слабого противника[117]. От Фолклендской войны до войн в Персидском заливе, Косово, Афганистане и Ираке прослеживается все больший уклон в сторону применения высокотехнологичного оружия, что способствует систематическому перекладыванию рисков с зависимых от избирателей политиков на военных, а с них – на вражеских комбатантов и гражданское население противника. Когда выбор стоит между жизнями (иностранных) гражданских лиц и жизнями западных солдат, приоритет всегда отдается последним. Милитаризм новых войн не требует прямой мобилизации населения, он скорее стремится к косвенному получению пассивной поддержки с опорой на СМИ как на нейтрализатор электорального контроля. По мнению Шоу, цели новых войн редко бывают идеологическими или националистическими. Вместо этого они в основном определяются политикой и являются инструментальными – «война оправдана только как ответ на явную угрозу», то есть в случае, когда существует «ощущение наличия реальной угрозы для западных интересов, норм и ценностей» (Shaw, 2003: 71–2). Таким образом, новые войны обретают электоральную легитимность только тогда, когда они носят ограниченный, упорядоченный характер, происходят в отдаленных частях света и заканчиваются быстрым достижением успеха.

Так же как Бауман и Шоу, Мэри Калдор (Kaldor, 2001, 2004, 2007) считает глобализацию ключевой причиной новых войн. В ее понимании «глобализация 1980-х и 1990-х годов – это качественно новое явление», возникшее как «следствие революции в информационных технологиях и кардинальных улучшений в области связи и обработки данных». Эти достижения вызвали революционные изменения в сфере военных технологий, но, что еще более важно, привели к «изменению социальных отношений, связанных с ведением военных действий» (Kaldor, 2001: 3). При том, что Калдор разделяет мнение Баумана и Шоу о существовании двух доминирующих форм новых войн, в центре ее научного интереса находятся хищнические войны, а не то, что она называет «американскими высокотехнологичными войнами». Эти новые войны возникают по мере того, как автономия государства, особенно его экономики, разрушается под воздействием глобальных сил экономического неолиберализма. По мере того, как доходы ослабленных государств сокращаются, они постепенно или полностью утрачивают монополию на законное применение средств насилия, в результате чего эти средства приватизируются и переходят в руки криминальных полевых командиров. Используя военизированные формирования и остатки разрушающихся государственных структур, те политизируют существующие культурные различия и ведут геноцидные войны против мирного населения, одновременно приобретая личное богатство и власть.

Будучи одним из пионеров этой парадигмы, Калдор формулирует исключительно сильную версию тезиса о новых войнах, согласно которому недавние вооруженные конфликты отличаются от обычных войн во всех отношениях – от применяемых стратегий, тактик, методов ведения боевых действий, возросшего уровня кровопролития, хаотичного характера конфликтов и до повсеместной асимметрии соотношения военно-гражданских потерь. Она также подчеркивает тот факт, что новые войны в высшей степени децентрализованы, процветают благодаря доступности дешевого легкого вооружения и сильно зависят от внешних ресурсов, таких как финансовая поддержка со стороны диаспор и международная гуманитарная помощь, которые часто помогают создать или укрепить новую глобализованную экономику войны. Тем не менее главным в аргументации Калдор является утверждение, что новые войны ведутся по совершенно иным причинам, нежели предыдущие конфликты. По ее словам, «цели новых войн связаны с политикой идентичности в отличие от геополитических или идеологических целей более ранних войн» (Kaldor, 2001: 6). С этой точки зрения «политика идентичности» отличается от идеологии, поскольку она предъявляет претензии на власть на основе взаимоисключающих групповых ярлыков, а не целостных систем идей. Калдор (Kaldor, 2001: 7) рассматривает такие ярлыки как паразитические и фрагментарные: «В отличие от политики идей, которая открыта для всех и поэтому имеет тенденцию к интеграции, тот тип, к которому относится политика идентичности, эксклюзивен по своей сути и поэтому имеет тенденцию к фрагментации». Как и Бауман, она утверждает, что геополитические мотивы не играют здесь никакой роли, поскольку территория теряет свое прежнее значение. Вместо этого новые войны приводят, как правило, к изгнанию гражданского населения: «цель состоит в том, чтобы контролировать население, избавляясь от каждого, кто имеет иную идентичность» (Kaldor, 2001: 8).