Парадигму новых войн приняли многие влиятельные ученые, являющиеся представителями самых разных научных дисциплин, включая исследования в области безопасности (Snow, 1996; Duffield, 2001), политическую экономию (Collier, 2000; Jung, 2003), международные отношения (Gray, 1997; Keen, 1998), политическую теорию (Munkler, 2004). Все они утверждают, что насильственные конфликты, возникшие в конце XX века, кардинально отличаются от своих предшественников. Основной аргумент заключается в том, что эти новые войны иные по масштабам (являются гражданскими, а не межгосударственными конфликтами), методам и моделям финансирования (больше внешнее, нежели внутреннее), а также характеризуются низкой интенсивностью в сочетании с высоким уровнем жестокости и преднамеренными нападениями на гражданское население. Считается, что эти войны становятся все менее сдерживаемыми и более ожесточенными, что приводит к резкому увеличению числа погибших и перемещенных гражданских лиц. Кроме того, в отличие от «старых войн», новые насильственные конфликты основаны на иной тактике ведения боевых действий (террор и партизанские рейды вместо более привычных масштабных сражений), иной военной стратегии (контроль над населением вместо захвата территорий), вовлекают иных участников (частные армии, преступные группировки и полевые командиры вместо профессиональных солдат или призывников) и в значительной степени децентрализованы. Новые войны также считаются хаотичными, поскольку в них размываются традиционные противопоставления (легального и нелегального, частного и государственного, гражданского и военного, внутреннего и внешнего, локального и глобального).

Несмотря на то что исследования, проведенные в рамках парадигмы новых войн, оказались весьма полезными для выявления некоторых отличительных особенностей гражданских войн 1990-х годов, последующие междисциплинарные эмпирические исследования подвергли серьезным сомнениям многие из сформулированных в рамках данной парадигмы утверждений. Во-первых, несмотря на то, что в последнее время внутригосударственные войны происходили чаще, чем межгосударственные, между этими событиями нет причинно-следственной связи. Помимо того, что некоторые войны начинаются как гражданские, а в случае успеха стороны, претендующей на независимость, быстро переквалифицируются в межгосударственные (от войны за независимость в США до войны на территории Югославии), многие войны к тому же не поддаются однозначному определению, поскольку большинство гражданских войн ведутся при прямой экономической, политической и военной поддержке соседних государств и мировых держав[112]. Типичным примером такого случая является так называемая вторая война в Конго (1998–2003), в которой участвовали восемь африканских государств и более двадцати пяти вооруженных групп. Однако гораздо более разрушительным для парадигмы новых войн является тот документально подтвержденный факт, что с начала 1990-х годов как гражданские, так и межгосударственные войны пошли на спад (Gleditsch и др., 2002; Newman, 2004; Harbom и Wallensteen, 2005; Mack, 2005). Таким образом, для подтверждения декларируемого распространения «новых» войн нет достаточных доказательств.

Во-вторых, нет никаких эмпирических оснований для утверждения, что недавние конфликты являются более жестокими – ни с позиции количества человеческих жертв, ни с точки зрения степени проявляемой жестокости. Как показывают Лацина и Гледич (Lacina и Gleditsch, 2005), в контексте последних войн наблюдается значительное снижение числа погибших в боях. Конфликты, начавшиеся после Второй мировой войны, достигли своего пика в начале 1950-х годов, когда в них ежегодно погибало почти 700 000 человек, в то время как в 1990-х годах и в начале нынешнего столетия редко случались войны, жертвами которых становились более 100 000 человек. Кроме того, соотношение числа погибших среди военных и гражданских лиц в последних конфликтах существенно не изменилось. Исследования Меландера (Melander и др., 2007) и Солленберга (Sollenberg, 2007) ясно показывают, что в большинстве недавних войн, как и в ходе более ранних военных событий, таких как Первая и Вторая мировые войны, соотношение погибших среди военных и гражданского населения редко превышало значение 50/50[113]. Что касается роста степени жестокости, то, по мнению Меландера (Melander и др., 2007: 33), «эпоха, начавшаяся после окончания холодной войны, [является] значительно менее жестокой, чем эпоха холодной войны». Хотя в начале 1990-х годов наблюдался некоторый рост вынужденной миграции населения, масштабы насилия против гражданских лиц были значительно меньшими, чем в предыдущие периоды.

В-третьих, уникальность преднамеренных нападений на гражданское население и использования террористических и партизанских тактик в ходе военных действий также вызывает сомнения. Ньюман (Newman, 2004: 182) отмечает, что более ранние гражданские конфликты, такие как революция в Мексике (1910–1920) и боевые действия в Свободном государстве Конго (1886–1908), представляли собой типичные войны, в которых гражданское население выступало основным объектом насилия. За исключением геноцида в Руанде[114], «новые войны» никогда не достигали масштабов кровопролития среди гражданского населения, зафиксированных в процессе геноцида племен гереро и нама, коренных американцев, армян или жертв Холокоста. Точно так же нет ничего нового и исключительного в использовании террористических угроз и методов партизанской войны, поскольку они были и остаются элементами всех гражданских войн – как старых, так и новых (Kalyvas, 2001, 2006: 83).

Из этого краткого резюме следует, что междисциплинарные исследования продемонстрировали серьезные недостатки парадигмы новых войн. Критики успешно опровергли утверждения о новизне используемых средств, методов, стратегий, тактик и необычайно высокой степени жестокости «новых войн». Они также убедительно продемонстрировали, что недавние конфликты не сильно отличаются от традиционных войн по количеству человеческих жертв или степени вовлеченности гражданского населения. Однако имеется еще один аспект, который редко попадает в фокус внимания исследователей, – это структурные причины макроуровня и предполагаемая трансформация ключевых целей «новых войн»[115].

Даже если предметные исследования при помощи тщательных количественных исследований смогут доказать эмпирическую несостоятельность парадигмы «новых войн», этого все равно будет недостаточно, чтобы подорвать эвристический и интерпретационный потенциал данной парадигмы. Как справедливо утверждает Кун (Kuhn, 1962), парадигмы – это концептуальные миры, которые позволяют нам по-разному думать об одной и той же исследовательской проблеме. Они не являются кумулятивными и как таковые часто несопоставимы с предыдущими или существующими претензиями на знание. Вместо того чтобы дополнять или фальсифицировать друг друга, они обеспечивают конкурирующие представления о реальности, которые, в случае успеха, сводят старые парадигмы к частному случаю новой парадигмы. При этом замена одной парадигмы другой часто нуждается в научной революции. Новые теории ценны тем, что открывают иные направления для мысли, исследований и анализа и ставят под сомнение устоявшиеся каноны. Более того, концептуальные модели и теоретические подходы не могут быть опровергнуты только на основании того, насколько они соответствуют критериям позитивистской науки (Giddens, 1976). Все это говорит о том, что для изучения причин и главных целей «новых войн» необходимо использовать более мощные теоретические и объяснительные модели, то есть социологические артикуляции парадигмы новых войн. При этом в фокус оценки должны попадать сразу два вопроса: насколько хорошо парадигма новых войн работает в качестве новой системы интерпретации; а также насколько обоснованы те эмпирические утверждения, на которых строится эта новая интерпретационная рамка.