Хотя физические различия между полами регулярно используются для оправдания недопущения женщин к непосредственному участию в боевых действиях, очевидно, что успех в военном деле не имеет ничего общего с физической силой или общими биологическими характеристиками отдельных солдат. Аналогичным образом при том, что патриархальное наследие, первичная социализация и «культурная обусловленность» играют значительную роль в укреплении и воспроизведении гендерного характера войны, ни один из этих факторов не может дать внятного объяснения тому, почему это явление универсально и почему общее снижение гендерного неравенства практически не повлияло на участие женщин в боевых действиях. Несмотря на то, что данный вопрос похож на сложную головоломку, включающую в себя множество различных переменных, в данной главе утверждается, что универсальная гендерная специфика войны обусловлена в основном двумя взаимосвязанными процессами – кумулятивной бюрократизацией и центробежной идеологизацией гендерных ролей.
Чтобы понять суть этих двух процессов, необходимо напомнить, что, как утверждалось в главе 4, война является продуктом относительно недавнего исторического развития человечества, возникшим с рождением и расширением цивилизации. Ускоренное структурное развитие этого явления в значительной степени совпадает с динамикой роста государственной власти. На протяжении 99 % всей истории своего существования люди жили небольшими кочевыми группами, которые не имели ни организационной силы, ни возможности, ни интереса или желания участвовать в крупномасштабных насильственных конфликтах, то есть войнах. Что социологически отличало эти кочевые группы, так это их высокоэгалитарный и, по большей части, ненасильственный характер: они обходились без четко определенного лидерства и даже рудиментарных форм социальной стратификации, а также представляли собой гибкие и изменчивые образования, в которых индивиды легко переходили из одной группы в другую (Service, 1978: 11–110; Fry, 2007: 70). Несмотря на то, что в большинстве случаев возраст и пол выступали в качестве маркеров группового разделения, ни один из этих признаков не использовался и не мог быть использован для принуждения к гендерным или возрастным формам доминирования. Как отмечает Фрай (Fry, 2007: 199), «Вопреки предположению, что простые группы охотников-собирателей вели борьбу за обладание женщинами и территорией, такие споры, когда они возникали между членами разных групп, как правило, решались в индивидуальном порядке». Иными словами, до появления оседлых социальных организаций не было ни войн, ни гендерной стратификации. Даже более поздние, более сложные образования, такие как, например, основанные на родстве племена, оставались политически эгалитарными с довольно слабо выраженным лидерством. При этом право на лидерство определялось исключительно достижениями человека, его преданностью интересам племени или способностью перераспределять богатства (например, пищу, скот и т.д.). Кроме этого, лидеры не обладали значительными полномочиями на совершение действий принудительного характера (Service, 1978; De Waal, 2005).
Лишь гораздо позже, с развитием вождеств и первобытных государств, социальный порядок становится заметно и отчетливо иерархичным, с ярко выраженной гендерной сегрегацией и стратификацией. Таким образом, гендерная дискриминация и институционализация гендерного разделения труда шли рука об руку с зарождением и развитием цивилизации. Проще говоря, война и гендерная поляризация, то есть исключение женщин из боевых действий, появляются на исторической сцене одновременно. И хотя трудно, если не невозможно доказать, что одно стало причиной другого, несомненно, такое совместное появление не было случайным. В этом отношении гендерная стратификация не является уникальной, поскольку развитие сложных социальных организаций, таких как вождества, города-государства и первобытные империи, сопровождалось расширением всех форм социальной иерархии: религиозной, политической, военной и экономической. Как показывают Тилли (Tilly, 1985) и Манн (Mann, 1986), процессы построения «социальной клетки» и «политического рэкета» сыграли решающую роль в обеспечении господства централизованной политической власти, при которой индивидуальная мобильность, свобода и автономия оказались обменены на политическую и военную безопасность и относительное экономическое благополучие. Поскольку цивилизация возникла благодаря применению аппаратов насилия, само ее существование по-прежнему зависит от поддержания социальной иерархии. Иными словами, централизованные, крупномасштабные социальные организации не могут функционировать без иерархической структуры и продуманного разделения труда. Для создания и поддержания таких цепочек управления и контроля необходимо иерархически организовать социальные группы в рамках конкретного государства, а также придать обоснование такой организации. Однако, поскольку социальное расслоение – это в значительной степени структурное, а не добровольное явление, оно могло возникнуть (что и произошло) только на основе самоочевидных маркеров: возраста, пола и того, находится ли человек в рабстве или нет.
Поскольку основу вождеств и первобытных государств составляла военная мощь, которая зависела от постоянного притока новобранцев, статус воина неизбежно поднимался по лестнице престижа. Однако стать воином мог далеко не каждый. В связи с тем, что содержание войск обходится дорого, а в некоторые исторические эпохи, такие как бронзовый век, раннее Средневековье (и в наши дни) – чрезвычайно дорого, возникла необходимость в создании масштабных систем обеспечения, в которых использовался труд огромного количества рабов, крестьян, купцов и многих других. Автоматическое исключение женщин из касты воинов возникло не вследствие их предполагаемой слабости или некомпетентности, а в первую очередь из-за уникальной биологической способности: они являются единственным полом, способным зачать, выносить, родить и выкормить новорожденных детей. Таким образом, женщины естественным образом формировали уникальную группу, представители которой способны производить на свет новых воинов и новых рабочих, что было необходимо для сохранения вождеств и первозданных государств. Именно это уникальное качество отводило женщинам почти исключительно домашнюю роль и обеспечивало готовое обоснование для того, чтобы держать их подальше от зоны боевых действий. Таким образом, первоначальное отстранение женщин от участия в сражениях не имело ничего общего с их телосложением или способностью воевать. Скорее, их исключение являлось побочным продуктом организационных требований: мужчины, чье участие в воспроизводстве человечества было незначительным, были назначены полом, ответственным за ведение боевых действий. Кроме того, поскольку ранние формы зарождающихся войн часто представляли собой конфликты между экзогамными, живущими по соседству племенами и вождествами, члены которых образовывали межплеменные семейные пары, прямое участие женщин в войне автоматически означало бы участие в убийстве своих ближайших родственников (отцов, братьев, а также матерей и сестер). Поэтому, чтобы предотвратить подобную ситуацию, которая неизбежно привела бы к разрыву отношений и тем самым подорвала бы саму организационную основу для ведения будущих войн, женщины исключались из числа участников боевых действий (Adams, 1983). В тех случаях, когда подобных организационных препятствий не существовало, участие женщин в ранних войнах было гораздо более значительным. Как показывает Экхардт (Eckhardt, 1992: 24), в племенах и вождествах, где доминирующей формой брака была эндогамия, «женщины время от времени сражались в качестве воинов примерно в 25 процентах таких общин».
Тем не менее постепенное распространение и расширение военных действий привели к резкому повышению статуса воинов. Это произошло за счет всех гражданских лиц, включая тех, кто считался ответственным за продолжение рода. Более того, учитывая, что все имеющиеся средства принуждения находились под контролем военных, то, что начиналось как организационная необходимость, основанная на специальном механизме разделения труда, постепенно переросло в жесткую и стабильную гендерную иерархию, в условиях которой мужчины и женщины были институционально ограничены двумя отдельными и взаимоисключающими ролями. В большинстве случаев гендерное доминирование на поле боя развивалось как форма того, что Вебер (Weber, 1968: 43) назвал монополистической замкнутостью социальных групп[108]. Утвердившись в качестве доминирующей социальной страты, воинская элита могла монополизировать свой социальный престиж, материальные и политические преимущества, закрыв к ним доступ для представителей любых других групп и, в частности, для всех представителей другого пола.
Лучше всего это заметно при сравнении существующих кочевых и полукочевых групп с высокоразвитыми в организационном отношении обществами. Например, антропологические исследования племен сирионо в Боливии, палийцев в Индии, инуитов-нетсиликов в Канаде, семаи в Малайзии, кунг-сан в Намибии и Ботсване, а также австралийских аборигенов и других народов показали, что отсутствие организованного насилия прочно связано с высокой степенью гендерного равенства (Balikci, 1970; Gardner, 1972; Lee, 1993; Fry, 2007). Среди сирионо «женщины и мужчины имеют схожие привилегии, и оба пола выполняют примерно одинаковое количество работы», при этом «случаи убийства почти неизвестны, так же как и колдовство, изнасилования и кражи непродовольственных продуктов». Возникающие обострения конфликтов между отдельными людьми или семьями не приводят к применению насилия: решение конфликта находят в присоединении одной стороны к другой группе (Fry, 2007: 27). Аналогичным образом палийцы, являющиеся кочевыми охотниками-собирателями, исповедуют гендерный эгалитаризм и ценят личную автономию, используя при этом ненасильственные методы урегулирования внутригрупповых конфликтов: полиандрия здесь – обычная практика, и ни один из супругов не имеет права доминировать над другим (Gardner, 1972). Малазийские племена семаи хорошо известны тем, что избегают насилия, мирно разрешают внутренние конфликты и отказываются сражаться даже в случае внешнего нападения (предпочитая вместо этого отступить в леса). В меньшей степени подчеркивается их гендерное равенство: и мужчины, и женщины этих племен участвуют в рыбной ловле, садоводстве и приготовлении пищи; воспитание детей является общей обязанностью, в то время как молодые супруги часто меняют место жительства и могут легко разойтись (De Waal, 2005).
В свою очередь, большинство женоненавистнических обществ и обществ, практикующих профессиональную сегрегацию по половому признаку, отличаются наличием развитой социальной организации и участвуют в длительных военных действиях. Например, и нацистская Германия, и Япония через Ассоциацию содействия императорскому правлению настаивали на четком разграничении гендерных ролей. Геббельс определял нацизм как «движение, мужское по своей природе», а в речах Гитлера подчеркивалось, что мир женщины – это «ее муж, ее семья, ее дети и ее дом» (Durham, 1998: 16). Нацистский порядок активно поощрял гендерную сегрегацию: мужчины ассоциировались с превосходством воинского этоса, а женщины должны были довольствоваться очерченными для них границами – Kinder, Küche, Kirche (дети, кухня и церковь). Участие женщин в боевых действиях находилось под жестким запретом, и даже те немногие из них, кто выполнял в армии вспомогательные функции, не проходили военной подготовки и не имели права использовать какое-либо вооружение (Goldstein, 2001: 72). Многие закоренелые нацисты являлись ярыми женоненавистниками и считали всех женщин, не соответствующих патриархальному образу матери или сестры, распутницами и вражескими пособницами. В то время как женщины, родившие четырех и более детей, награждались почетным крестом немецкой матери, женщин-нонконформисток презирали и часто преследовали.
Япония времен Второй мировой войны отличалась еще большей жесткостью в гендерной сегрегации и исключении участия женщин в военных действиях. Правители вводили различные политические меры, направленные на поощрение рождаемости, и воспринимали материнство как безусловный национальный долг перед Японской империей. Более того, японские императорские вооруженные силы были вовлечены в культивирование женоненавистнических настроений в армии и несли ответственность за организацию крупномасштабной институционализированной системы сексуального рабства с участием так называемых женщин для утех. В эту организованную систему массовых изнасилований было вовлечено от 100 000 до 200 000 преимущественно корейских девочек-подростков, которых заставляли заниматься сексом с тридцатью мужчинами в день (Hicks, 1997).
Все это не означает, что гендерное неравенство напрямую связано с войной: как показывают различные исследования, нет доказательств того, что частые или затяжные войны приводят к снижению социального статуса женщин. Напротив, военная обстановка часто улучшает положение женщин, приводя к значительному снижению уровня домашнего насилия (Whyte, 1978; Sanday, 1981; Segal, 1990). Решающее значение здесь имеет влияние социальной организации: судя по всему, существует четкая связь между гендерной стратификацией, военными действиями и развитой социальной организацией. Именно социальная организация, а не культура, является основой институционализированных гендерных различий и отстранения женщин от участия в боевых действиях.
Вдохновленные просвещением модернистские принципы создали условия для постепенной эмансипации женщин и открыли им доступ к тем социальным сферам, которые ранее были монополизированы мужчинами. Однако именно преобразования, связанные с социальной организацией войны, сделали такую эмансипацию возможной. Несмотря на все многочисленные демонстрации, действия и публикации суфражисток, либеральных и феминистских интеллектуалов, те драматические изменения в распределении гендерных ролей, которые произошли в первой половине XX века, практически полностью были обусловлены двумя мировыми войнами. Хотя женский труд был востребован на протяжении веков – в составе так называемых обозных войск женщины сопровождали различные армии в качестве поварих, прачек, снабженцев, санитарок и т.д.[109] – организационные условия Первой и Второй мировых войн вызвали огромный дефицит гражданской рабочей силы в промышленности и сельском хозяйстве, который не мог быть восполнен иначе как привлечением женщин. Беспрецедентный масштаб военной мобилизации мужчин в сочетании с развитием крупномасштабной промышленности вооружений означал, что впервые в современной истории социальные организации стали зависеть от женского труда. Более девяти миллионов американских и двух миллионов британских женщин были привлечены во время Второй мировой войны в качестве замены мужчинам на промышленных предприятиях. Например, в Великобритании 80 % незамужних женщин были заняты в промышленном производстве или на вспомогательных военных должностях; более миллиона женщин были задействованы в производстве боеприпасов, а 40 % всех работников авиационной промышленности в то время составляли женщины (Enloe, 1983; Costello, 1985). Этот пример показывает, что профессиональная сегрегация по гендерному признаку может подвергаться трансформации только в ситуации, когда старая организационная модель становится неустойчивой. Другими словами, гендерное разделение труда глубоко укоренилось в социальной организации и может быть изменено только в случае преобразования самой организации. Стоит отметить, что вся риторика о физической или культурной неспособности женщин работать в промышленности и во вспомогательных военных службах мгновенно сошла на нет, как только их труд стал необходим для выживания самой масштабной социальной организации – государства.
Примеры Советского Союза времен Второй мировой войны и многих партизанских армий показывают, что резкие сдвиги в практике участия женщин в боевых действиях на самом деле вполне возможны. Неожиданное и стремительное вторжение Германии в 1941 году, сопровождавшееся огромными военными потерями и широкомасштабными разрушениями, заставило советские власти мобилизовать женщин для участия в боевых действиях. По официальным данным, около миллиона женщин стали бойцами (800 000 в Красной армии и 200 000 в партизанских отрядах), из которых полмиллиона служили непосредственно на фронте (Griesse и Stites, 1982). При том, что масштаб официальных цифр всегда остается под подозрением и к тому же нет никаких сомнений в том, что большинство женщин, служивших на фронте, не участвовали в прямых боестолкновениях, все же очевидно, что в реальных боевых действиях принимали участие огромное количество женщин. Аналогичным образом большинство партизанских армий включают в себя значительное количество женщин-воинов, многие из которых непосредственно участвуют в боевых действиях. Хорошо задокументированные события, происходившие в Никарагуа, Вьетнаме, Иране, Эритрее, Шри-Ланке, Италии, Аргентине, Ливане, Югославии, Израиле и в других странах, показывают, что партизанские движения сопротивления в значительной степени опирались на участие женщин в военных действиях. Среди никарагуанских сандинистских партизан треть всех бойцов составляли женщины; на стороне Вьетконга воевало так много женщин (не менее 160 000 бойцов), что партизанские отряды стали именоваться как «длинноволосая армия»; во время войны за независимость Израиля 1948 года 15 % партизан составляли женщины; более 10 % югославских партизанских отрядов состояли из женщин, численность которых к 1945 году достигала не менее 100 000 бойцов; армии, участвовавшие в гражданской войне в Эритрее, на 25 % состояли из женщин; и треть «тамильских тигров» Шри-Ланки составлял все тот же «слабый» пол (Dahn, 1966; Jancar, 1988; Jorgensen, 1994; Jones, 1997; Edgerton, 2000). Приведенные примеры – комплектования советских войск во Второй мировой войне и партизанских отрядов по всему миру – демонстрируют не только то, что при определенных (исключительных) обстоятельствах женщин охотно принимают в армейские ряды и они без проблем адаптируются к своей боевой роли, но и, что более важно, единственным реальным препятствием для полноценного участия женщин в военных действиях является непосредственно социальная организация. Только когда на карту поставлено само существование этой организации, отведенные женщинам роли могут быть быстро пересмотрены.
Однако, поскольку социальная организация войны структурно и идеологически построена на гендерной стратификации, разрешение женщинам полноценно участвовать в боевых действиях приведет к структурной нестабильности, организационному параличу и, возможно, откроет дверь для полной делегитимизации военной деятельности. Проще говоря, если оба пола будут полностью включены в войну, это в корне подорвет его природу. Кумулятивная принудительная бюрократизация гендерных ролей отчасти обусловлена структурными условиями ведения войны: гендерная стратификация заложена в разделении труда и социальной иерархии, необходимой для эффективного ведения боевых действий. Существование и доминирование воинов (мужчин) в военной ситуации зависит от труда, поддержки и «недееспособности» (в основном женщин), не являющихся воинами. Разрешение женщинам воевать не только резко нарушит асимметричное соотношение рабочих, вспомогательного персонала и бойцов, но и подорвет гендерный характер властных отношений в социальной организации, а значит, и саму социальную организацию.
Опыт Второй мировой войны является мощным индикатором того, что происходит с социальной организацией, когда гендерные барьеры сдвигаются: как только женщинам было позволено заменить мужчин у заводских станков, повернуть время вспять, как показали последующие события 1960-х годов, оказалось практически невозможно. Результатом Второй мировой войны стала не только значительная эмансипация женщин, но и радикальная трансформация гендерных отношений, которая внесла непосредственный вклад в преобразование множества социальных организаций, включая само государство. Тот факт, что в обоих рассмотренных выше случаях – партизанские войны и Великая Отечественная война в Советском Союзе – большинство женщин были вынуждены оставить свои военные роли сразу после окончания войны, ясно указывает на важность социальной организации в поддержании гендерной стратификации. Несмотря на очевидную эффективность женщин в роли солдат, как только армии восстанавливали свою мощь с точки зрения численности военнослужащих-мужчин или партизанские отряды теряли свою актуальность и вливались в регулярные воинские подразделения, женщины почти автоматически исключались из числа участников боевых действий.
Таким образом, при том, что современность привела к повышению степени гендерного равенства во многих ранее монополизированных мужчинами областях, военная сфера в целом и боевые действия в частности по-прежнему остаются исключительной прерогативой мужчин. Хотя вызванная войной бюрократизация гендерных ролей основана на механизме работы социальной организации, этот процесс не мог бы развиваться столь же эффективно без прочного идеологического фундамента. Следовательно, чтобы понять, почему женщины практически повсеместно не допускаются до участия в боевых действиях, необходимо также изучить идеологический аспект данной проблемы.
Одной из наиболее ярко выраженных гендерных тем в контексте войны является отождествление насилия, а тем более способности человека противостоять насилию, с мужественностью. Как подчеркивают культуралисты, война регулярно интерпретируется как проверка мужественности: «воины нуждаются в интенсивной социализации и подготовке, чтобы эффективно сражаться», и в этом контексте «гендерная идентичность становится инструментом, с помощью которого общество побуждает мужчин сражаться»; то есть «культурные нормы заставляют мужчин переносить боль и преодолевать страх, чтобы претендовать на “мужественный” статус» (Goldstein, 2001: 252, 264). Несомненно, большинство мужчин не являются «прирожденными убийцами» и нуждаются в большом количестве социальных стимулов (и принудительных мотивов) для участия в войнах. Существует также множество свидетельств того, что большинство социальных порядков используют образ мужественности в пропаганде, чтобы пристыдить уклоняющихся от призыва и побудить мужчин отправиться на военную службу. Однако само по себе это не объясняет гендерную исключительность войн. Далеко не очевидно, почему побуждение к насилию, и в особенности побуждение к войне, так тесно связано с маскулинностью. Во-первых, представления о маскулинности меняются в зависимости от времени и места: если семайский мужчина, бесстрашно вступивший в бой с напавшим на племя врагом, был бы изгнан из группы за такой негуманный поступок, то для японского общества времен Второй мировой войны воплощением мужского позора стал бы пилот-камикадзе, не выполнивший задание и вернувшийся домой живым.
Более того, если присмотреться к мало изменявшимся на протяжении всей истории ключевым принципам и ценностям «воинского этоса», становится ясно, что любой человек, независимо от его пола, может стремиться к достижению указанных ценностей и жить в соответствии с этими принципами. Например, проведя широкое исследование различных социальных укладов, Маккарти (McCarthy, 1994: 106) выделил следующие четыре ключевые характеристики «идеального воина».
• Смелость и отвага, включая получение удовольствия от схватки и бесстрашие перед лицом смерти.
• Выносливость – способность переносить сильную боль, голод и жажду, суровые климатические условия, не теряя при этом самообладания.
• Сила и мастерство, которые указывают на физическую форму воина, а также владение стратегией, тактикой и навыками эффективного использования оружия.
• Честь, которая выражается в благородном поведении на поле боя, преданности лидерам и товарищам, стремлении защитить слабых и уязвимых, а также в крайне бережном отношении к своей репутации.
Примечательно, что ни один из принципов воинского этоса не несет в себе гендерной исключительности. Женщины, как и мужчины, могут получать удовольствие от сражений, проявлять храбрость, терпеть боль и голод, держать свое тело в хорошей физической форме, разбираться в тактике, учиться умело обращаться с оружием, быть преданными и проявлять благородство на поле боя. В этих идеалах воина нет ничего исключительно мужского по своей сути, и для приобретения перечисленных навыков и качеств не требуется ни наличие пениса, ни каких-либо иных биологических предпосылок. Другими словами, физические атрибуты мужественности являются в значительной степени неактуальными для военного аспекта гендерной сегрегации. Тем не менее во многих социальных контекстах маскулинность связана с боевым опытом. Хотя феминисты могут быть правы в том, что связь между маскулинностью и войной оказалась полезной для сохранения патриархата, неясно, почему такие ценности, как смелость, выносливость или честь, ассоциируются почти исключительно с маскулинностью. Чтобы разгадать эту загадку, необходимо не только сосредоточиться на роли социальной организации, которая остается решающей в институционализации и закреплении гендерной стратификации на поле боя, но и учесть роль центробежной идеологизации в этом процессе.
Здесь важно подчеркнуть, что идеология не тождественна культуре. Культура – это особый способ коллективной жизни, выраженный в символической артикуляции, классификации и передаче общего опыта. Таким образом, идеология представляет собой лишь малую часть культуры. Если говорить более конкретно, то, как было сказано во вступительной главе, я определяю идеологию как относительно универсальный и многогранный социальный процесс, посредством которого индивидуальные и социальные акторы формулируют свои убеждения и поведение. Это форма «мыследеятельности», которая проникает в большинство социальных практик и передается через различные гипотетические механизмы конкретного социального порядка. Ее содержание часто превосходит опыт, поскольку в большинстве случаев не поддается проверке, предлагая трансцендентную грандиозную панораму коллективного авторитета. Идеологические послания для оправдания фактических или потенциальных социальных действий формулируются таким образом, чтобы в них содержалась убедительная апелляция к важным этическим нормам, эксклюзивным знаниям, индивидуальным или групповым интересам или к предсказуемым эмоциям (Malešević, 2002, 2006). Следовательно, мнение о том, что культурные нормы заставляют мужчин воевать, чтобы доказать свою мужественность, неверно. Вместо того чтобы инициировать определенную форму поведения, культурные нормы в основном служат для подкрепления того, что уже понимается в обществе как надлежащий образ действий. Поэтому, чтобы понять, почему и как участие в войне связано с мужественностью, важно взглянуть на ситуацию в целом. Другими словами, готовность мужчин участвовать в боевых действиях, чтобы доказать свою мужественность, на самом деле является симптомом более широкого социологического феномена – групповой морали.
Ключевая причина, по которой большое количество мужчин воспринимает войну как меру своей мужественности, имеет не культурный характер: она является социальной, а еще точнее, идеологической. Согласно Дюркгейму (Durkheim, 1986: 202–3), человек всегда действует в рамках определенной системы моральных ценностей и руководствуется ею: «мораль – это то, чем является общество», а «человек является моральным существом только потому, что он живет в рамках сложившихся обществ». Поскольку мораль – это общественный феномен, быть моральным индивидом означает разделять определенный этический универсум и, следовательно, вести себя в рамках установленных нормативных параметров этого универсума. Исходя из этого, несоответствие идеалу мужественности в условиях войны неизбежно предполагает значительную степень моральной эрозии. Мужчина, который не воюет, воспринимается как лишенный моральных устоев: он эгоистично спасает свою жизнь за счет жизней самых близких и дорогих ему людей (детей, жены, подруги, матери или отца). В этом смысле, не участвуя в боевых действиях, человек тем самым подрывает моральный универсум и, следовательно, социальную солидарность группы, к которой он принадлежит. Когда государственная пропагандистская машина использует образ мужской трусости, она напрямую апеллирует к групповой морали, а не к личным интересам или даже чувству собственного достоинства индивида.
Тем не менее Дюркгейм в основном игнорировал идеологическую силу таких групповых чувств и, в частности, идеологические процессы, лежащие в основе военной риторики. Однако именно благодаря центробежной идеологизации гендерных ролей наиболее четко очерчиваются границы групповой морали. Именно идеология устанавливает этические параметры коллективных действий и артикулирует связь между маскулинностью и войной. В то время как порожденная войной бюрократизация устанавливает гендерные иерархии, делающие военные действия возможными, идеологизация обеспечивает оправдания для существования этих иерархий. Взаимоисключающие категории мужественности и женственности не существуют сами по себе, они вытекают из более широкой дихотомии, которая пронизывает весь социальный порядок, дихотомии, которая сохраняется и укрепляется через обыденность в течение длительного периода времени. Эта дихотомия представляет собой четкое разграничение между гражданской и военной сферами. Она создает и одновременно узаконивает моральный мир войны. Как утверждалось ранее (см. введение и главу 7), центробежная идеологизация – это непрерывный процесс, направленный на превращение искусственных и внешних образований, которыми являются социальные организации, в естественные, почти родственные связки солидарности. Этот процесс идет, по сути, двумя путями: через институциональное обогащение рутинных практик и через субъективное дисциплинирование и интернализацию идеологических дискурсов. Поскольку главной военной целью крупномасштабных социальных организаций, таких как национальное государство, является победа, их основная задача состоит в мобилизации общественной поддержки военных действий и многочисленных групп новобранцев. Однако ни одно государство не может позволить себе превратить в кровожадных убийц всех своих граждан. Вместо этого приходится четко выделять гражданскую сферу с ее характерным порядком, миром, мягкостью, состраданием и доброжелательностью и противопоставлять ее военной сфере, характеризующейся насилием, жестокостью, стойкостью и силой. Такая дихотомия не только играет решающую роль в сохранении порядка, стабильности и статус-кво в мирное время, когда проявления насилия, убийства и жестокость экстернализированы и сдерживаются самой социальной организацией, но, что более важно, она позволяет оправдать экстремальные формы поведения в военное время.
Если в мирное время ценности цивилизованности институционально считаются гораздо более значимыми, чем ценности «воинской этики», то исключительность военного времени быстро меняет их относительное положение. Поскольку во время войны у социальных организаций меняются приоритеты, возникает необходимость в переопределении «гражданского» как слабого, пассивного, зависимого и нуждающегося в защите, в то время как «военное» приобретает атрибуты силы, лидерства, решительности и напористости. И поскольку эти изменения основаны на уже привычных и институциональных дихотомиях, они часто находят отклик со стороны широких слоев населения. Часто кажется нормальным и естественным, что люди, которые уже усвоили это различие, оказавшись в крайне неблагоприятной ситуации, вынуждены производить замену ценностных ориентиров. При этом военным организациям вообще не требуется совершать подобное ментальное переключение, поскольку они изначально идеологически построены на военной дихотомии гражданского и негражданского, в соответствии с которой гражданская жизнь концептуализируется как неполноценная во многих отношениях. В условиях военного времени признание главенства всего военного над гражданским распространяется на все общество. Ключевым моментом здесь является то, что гендерная стратификация это прямой результат этой более широкой дихотомии, в которой «природная слабость» женственности вытекает из второстепенности роли «цивилизованности» в военных условиях, в то время как «мужественность» становится синонимом военных действий. Другими словами, социальная организация требует и закрепляет эти дихотомии для достижения своей главной цели – победы над другой социальной организацией (то есть вражеским государством). Для достижения этой цели ей необходимо поддерживать резкое различие между двумя сферами, чтобы мотивировать мужчин сражаться, а женщин и несражающихся мужчин – поддерживать их борьбу. Центральную роль в этом процессе играет идеологизация, поскольку именно через нее действия воинов-мужчин артикулируются не как выполнение поставленных организационных целей, а как защита невинных и уязвимых «женщин и детей». Другими словами, используя язык моральной ответственности и родственных связей, социальные организации способны сделать возможными такие беспрецедентные действия, как убийство, разрушение и самопожертвование. В этом контексте групповая мораль используется для создания идеологического замкнутого круга. И выступающие в роли солдат мужчины, и женщины как гражданские лица подвергаются эмоциональному шантажу: если ты как солдат не сражаешься, не убиваешь и не умираешь на поле боя, ты подвергаешь свою мать, сестру, жену и т.д. смертельной опасности перед лицом вражеского вторжения; если ты как женщина выступаешь против военных действий или не выполняешь свои гражданские обязанности, ты подвергаешь своего храбро сражающегося на фронте отца, мужа, брата и т.д. смертельной опасности.
Тот факт, что идиомы «маскулинность» и «фемининность» возникли на основе дихотомии «гражданский – военный», указывает, что они не находятся в зависимости от биологических различий между полами. Вместо этого оба понятия используются как нормативные параметры групповой морали, то есть как оценка того, насколько хорошо индивид выполняет роль, отведенную ему социальной организацией. Если солдата называют слабаком или размазней, это означает не то, что данный индивид превратился в женщину, а только то, что его действия на передовой не соответствуют (организационно) установленным стандартам групповой морали. Солдат, который открыто плачет или проявляет иные ассоциирующиеся со слабостью эмоции, тем самым приносит «гражданскую» этику на поле боя, где для нее нет места. Такое поведение воспринимается как попытка «запятнать» и в конечном счете подорвать основы военной сферы, в которой подавление эмоций, выдержка, стойкость и решительность определяются как необходимые составляющие для выживания на поле боя. Тот факт, что женщины-воины используют на передовой все ту же маскулинную риторику, ясно указывает, что эта дихотомия имеет мало общего с полом и определяется скорее положением в социальной организации[110].
Таким образом, исключение женщин из числа участников боевых действий основано не на биологии, культуре или патриархате, хотя все эти три составляющие внесли свой вклад в процесс исключения, являющийся на самом деле продуктом бюрократизации и идеологизации. Гендерное размежевание – это организационный прием, который используется для поддержки войны, и, как наглядно демонстрирует тюремная система, принудительное разделение по половому признаку регулярно приводит к агрессивной гендеризации социальных ролей. Зоны боевых действий, как и тюрьмы, представляют «ненормальные» и экстремальные ситуации, в которых привычное взаимодействие полов резко ограничивается, результатом чего становится эмоциональная и социальная депривация. Именно это приводит к гендерной поляризации, стратификации и отчуждению. Разделение мира на гражданское/женское и военное/мужское делает войну возможной и оправданной.