Поскольку изучение войны и гендера все еще остается на периферии многих основных научных дисциплин, большая часть современного анализа исходит из феминистских кругов. Феминистские интерпретации гендерной загадки о недопуске женщин к участию в боевых действиях предлагаются в самых разных формах, но при этом они базируются на трех различных подходах: феминизм, основанный на правах человека (правозащитный феминизм), дифференцированный феминизм и постэссенциалистский феминизм. Хотя все три подхода сосредоточены на изучении общего гендерного неравенства на протяжении всей истории и, в частности, на структурных механизмах и идеологиях, которые устанавливают и оправдывают мужское господство, эксплуатацию и угнетение женщин, они существенно различаются в своих описаниях этих процессов.
Для сторонников правозащитного феминизма ключевым вопросом является гендерная дискриминация, которая, по их мнению, распространена практически во всех сферах человеческой жизни. Они придерживаются той точки зрения, что, несмотря на некоторые врожденные и приобретенные гендерные различия, мужчины и женщины в основном похожи. Данный подход фокусируется на социальных препятствиях, которые мешают женщинам раскрыть свой потенциал и ограничивают возможности для их личностного роста. Центральное положение данного подхода заключается в том, что на протяжении большей части истории человечества женщины подвергались систематической дискриминации, а традиционные патриархальные социальные структуры препятствовали достижению ими высокого положения в обществе. С этой точки зрения тот факт, что патриархальная модель господства все еще сохраняет свою устойчивость, свидетельствует не столько о негибкости системы, сколько о ее способности быстро адаптироваться к меняющимся социальным и историческим условиям. В данном контексте отстранение женщин от участия в военных действиях понимается как еще одна форма сексистской дискриминации, при которой такое отстранение сокращает возможности для приобретения женщинами полноценных гражданских прав (Stiehm, 1989). Другими словами, неучастие в боевых действиях используется в данном случае как показатель их «природной» слабости и зависимости от мужчин: войны ведутся активными субъектами, мужчинами, для защиты пассивных объектов, «женщин и детей» (Enloe, 1990). Юваль-Дэвис (Yuval-Davis, 1997: 93) формулирует это следующим образом: «Поскольку жертвовать жизнью ради своей страны – это высший долг гражданина, права гражданина зависят от его готовности выполнить этот долг». Приводя примеры успешного участия отдельных женщин-воинов в различных войнах, сторонники правозащитного феминизма подчеркивают, что женщины могут быть такими же успешными солдатами, как и мужчины. Поэтому они считают, что отстранение женщин от призыва или от участия в боевых действиях – не что иное, как дискриминация, направленная на сохранение господства мужчин в армии. Однако отстаивание права женщин на военную службу не эквивалентно поддержке милитаристских ценностей. Вместо этого, как утверждает Энло (Enloe, 2000: 287), присутствие женщин в вооруженных силах «может обеспечить платформу, опираясь на которую феминистки смогут поднять новые вопросы о легитимности санкционированных государством мужских привилегий». Между тем патриархат предполагает не только определенные действия со стороны мужчин, но и ответственность женщин за поддержание как патриархальных структур, так и своей женственности, а также женственности других женщин. Военная организация подразумевает различные формы женского участия и даже находится от него в определенной зависимости, которая в наибольшей степени выражается через то, что Энло называет «милитаризацией материнства». Чтобы обеспечить постоянный приток новых солдат, государственная военная машина «милитаризирует материнство», «концептуализируя женскую утробу как призывной пункт» (Enloe, 2000: 248).
В отличие от этой точки зрения, сторонники дифференцированного феминизма исходят из того, что женщины и мужчины – совершенно разные существа. Хотя они тоже считают патриархат тем, что мешает полноценной реализации женского потенциала, их внимание в меньшей степени сосредоточено на моральном и структурном равенстве двух полов и в большей степени – на преобразовании всего ориентированного на мужчин социального порядка. Они утверждают, что доминирование маскулинизма снижает ценность уникальных женских качеств, таких как более развитые способности к воспитанию, лучшие коммуникативные навыки, склонность к ненасильственному разрешению конфликтов и большая общительность. Гиллиган (Gilligan, 1982) утверждает, что мужчины и женщины придерживаются разных моральных психологических подходов: если мужчины действуют как индивидуалисты, с этой же позиции воспринимают других людей и потому склонны разрешать свои конфликты, отстаивая самодостаточность и «этику справедливости», женщины более общительны и ответственны перед определенными группами и, следовательно, ориентированы на «этику заботы». В этом отношении сторонники дифференцированного феминизма считают мужчин более агрессивными и склонными к войне, чем женщины, и рассматривают войну как мужское изобретение. Как указывает Кокберн (Cockburn, 2007: 244), «патриархат не только укрепляется милитаризмом, но и сам милитаризм нуждается в патриархате». Парадоксально, но в этом смысле дифференциальный феминизм имеет много общего с биологическим и социальным маскулинизмом, поскольку все они интерпретируют войну как мужскую прерогативу. Тем не менее, если маскулинисты считают такое положение вещей нормальным и неизбежным, то дифференциальные феминисты воспринимают его как признак господства патриархата. С их точки зрения, гендерный характер войны и исключение женщин из боевых действий не являются важной проблемой, поскольку они видят в женщинах тех, кто дарит жизнь, а не отнимает ее. Например, Раддик (Ruddick, 1989) рассматривает идею и практику материнства как специфическое женское качество, которое асимметрично противостоит войне и насилию. В этой интерпретации материнство отождествляется с сохранением жизни, воспитанием и миром, что вытекает из различий мужского и женского представлений о морали. Как и Гиллиган, Раддик утверждает, что в то время, как мужчины строят свой мир на основе абстрактных, универсалистских понятий, женщины понимают социальную реальность более партикуляристским образом, отдавая предпочтение конкретным контекстам и конкретным групповым отношениям (например, уникальному женскому сестринству).
Постэссенциалистский феминизм оспаривает ключевые исходные позиции как правозащитного, так и дифференцированного феминизма. Вместо того чтобы рассматривать мужчин и женщин как очень похожие или очень разные телесные сущности, постэссенциалистские феминисты утверждают, что гендер сам по себе является произвольной, нечеткой и условной категорией. Харауэй (Haraway, 1991: 155) утверждает: «В том, чтобы быть “женщиной”, нет ничего такого, что естественным образом связывало бы всех женщин. Не существует даже такого состояния, как “быть женщиной”, которое само по себе является очень сложной категорией, конструируемой в спорных сексуальных научных дискурсах и других социальных практиках. Гендер, раса или социальное сознание – все это относится к достижению, навязанному нам ужасным историческим опытом противоречивых социальных реалий патриархата, колониализма и капитализма». Постэссенциалистские феминисты отвергают понятие единой, истинной реальности, утверждая, что все представления об истине являются фрагментарными, условными и дискурсивными. Таким образом, вместо того чтобы сосредоточиться на объяснении гендерного неравенства или, в частности, отстранения женщин от участия в боевых действиях, постэссенциалисты стремятся к деконструкции всех утверждений об истине. С этой точки зрения такие понятия, как «мужчины» и «женщины», которые обычно трактуются как эссенциалистские, фиксированные и стабильные категории, становятся продуктами специфических дискурсивных практик. Вместо этого феминисты-постэссенциалисты пишут о раздробленных идентичностях, условных и контекстуальных формах фемининности и маскулинности. Важным для них считается не содержание гендерных различий, а структурно и дискурсивно созданные границы между маскулинностью и фемининностью. По их мнению, и «мужчины», и «женщины» способны развивать «феминистские субъективности» (Harding, 1998), но именно конкретные социальные контексты определяют характер и интенсивность дихотомий между мужчинами и женщинами. Войну они чаще всего идентифицируют как то место, где власть и знание сливаются с дискурсами гегемонии, которые укрепляют сингулярные и жесткие гендерные идентичности. Постэссенциалистский анализ уделяет большое внимание использованию языка и тому, как военные дискурсы о мужественности зависят от переинтерпретации женственности и наоборот. Экстремальная социальная ситуация, которую представляет собой война, с ее быстро меняющимися «мета-нарративами» гендера и насилия, выступает в качестве лакмусовой бумажки для выявления очевидной пластичности гендерных ролей. «Так же, как наше внимание привлекают женщины-террористки, наш интерес вызывают… мужчины, отказывающиеся от военной службы по соображениям совести. И те и другие представляют собой исключения из предполагаемого “правила”, определяющего, как мужчины и женщины должны вести себя по отношению к насилию» (Eager, 2008: 20). Чтобы проиллюстрировать свои аргументы о гибкости гендерных ролей в военных условиях, постэссенциалисты выделяют отдельные исторические примеры, связанные с женщинами-воинами, такими как Дебора Сэмпсон, Франциска Сканагатта, Фрэнсис Дэй и Сара Эмма Эдмондс, которые, маскируясь под мужчин, успешно сражались в ходе различных войн (французские революционные войны, Гражданская война в США и т.д.), причем их сослуживцы не догадывались, что они женщины.
Несмотря на столь широкое разнообразие представлений о гендере и войне, все феминистские подходы разделяют понимание того, что отстранение женщин от участия в боевых действиях и ориентация военного опыта исключительно на мужчин имеют глубокие исторические корни в патриархате. Если феминисты, опирающиеся на права, воспринимают такое положение дел как важнейшее препятствие на пути к установлению гендерного равенства, то дифференциальные и постэссенциалистские феминисты видят в этом лишь симптом более широкой проблемы: присущей мужчинам склонности к насилию и доминированию в военной сфере фаллоцентричного социального порядка или дискурсивно сконструированного гендерного абсолютизма.
Несомненно, патриархальные социальные условия закрепляют строгое разделение труда, при котором участие в военных действиях обычно отождествляется с мужественностью, в то время как материнство и забота являются синонимами женственности. Милитаристские дискурсы обычно используют исключительность гендерных ролей, прибегая к патриархальным образам. Муссолини ярко подчеркивал это в своих речах: «Война для мужчины – то же, что материнство для женщины. Я не верю в вечный мир; я не только не верю в него, но и считаю его удручающим и отрицающим все основные достоинства человека» (Bollas, 1993: 205). Более того, феминисты правы в том, что этот дуализм между мужчиной и женщиной часто намеренно поддерживается государственными органами, военными учреждениями, пропагандистскими СМИ и другими структурами с целью контролировать действия женщин, мотивировать мужчин на участие в сражениях и препятствовать возникновению организованного сопротивления военным действиям. Четкое разграничение между беззащитными и слабыми «женщинами и детьми» и храбрыми и сильными мужчинами, на котором построена большая часть милитаристского мышления, оказалось очень выгодным для государственных и военных организаций. Этот гендерный дуализм не только помогал в принижении роли женщин и ограничении их в гражданских правах, но и использовался для морального обоснования войн: нежелание мужчины воевать связано с отсутствием у него не только «истинной мужественности», но и морали, поскольку трусость на поле боя якобы подвергает смертельной опасности «женщин и детей».
Тем не менее при том, что патриархат действительно вносит свой вклад в гендерный характер войны, сам по себе он не объясняет всеобщего отстранения женщин от участия в боевых действиях. Факт состоит в том, что расширение равноправия женщин, ослабление патриархального этоса и сокращение сексистских практик не привели к серьезным (или вообще каким-либо) изменениям в моделях, допускающих присутствие женщин на поле боя. Например, в тех социальных системах, которые принято считать наименее патриархальными (в Канаде, Дании, Нидерландах или Норвегии), где женщины достигли большего паритета с мужчинами во многих аспектах социальной, экономической и политической жизни, число военнослужащих-женщин, выполняющих боевые функции, по-прежнему остается мизерным. Несмотря на попытки добиться большей гендерной интеграции в вооруженных силах и номинальное открытие для женщин всех военных должностей, по данным на 1993 год в сухопутных боевых частях всех названных стран, вместе взятых, служило лишь 168 женщин. Несмотря на то, что правительство Канады проводило политику активного набора женщин на все военные должности и в отличие от большинства других западных государств, добилось в этом заметного успеха: к 1998 году женщины составляли 11 % личного состава канадских вооруженных сил, – в составе боевых воинских подразделений их доля составила всего 1 % (165 человек) (Goldstein, 2001: 10, 85). И даже этот небольшой процент следует рассматривать в том контексте, что соответствующие воинские подразделения в течение очень долгого времени не принимали участия в боевых действиях. Таким образом, за редким исключением, связанным с миссиями под эгидой ООН, ни одна из этих военнослужащих-женщин не имела реального боевого опыта. Более того, в таких государствах, как США и Израиль, которые периодически участвуют в военных действиях и при этом также проводят активную политику гендерной интеграции в своих вооруженных силах, доля женщин, допущенных на поле боя, существенно не увеличилась. Несмотря на распространенное мнение о том, что израильские женщины являются неотъемлемой составляющей национальных вооруженных сил, поскольку они обязаны проходить военную подготовку, очень немногие из них участвуют в реальных боевых действиях. Как свидетельствует Ван Кревельд (Van Creveld, 1991: 184), «После войны 1948 года израильские женщины, хотя и подлежали призыву, их военная специализация ограничивалась традиционными должностями секретарей, телефонисток, социальных работников… Оружейную подготовку, которую израильские женщины проходят в армии, можно назвать почти символической», а оружие, с которым они тренируются, в основном состоит из «того, что ранее было отбраковано мужчинами»[107]. Аналогичным образом американские вооруженные силы провели огромную работу, чтобы открыть свои двери для женщин, которые сейчас составляют 14 % от общей численности личного состава. Однако «две трети американских военнослужащих-женщин заняты в административной сфере, здравоохранении, связи и обслуживании/снабжении» и только 2,5 % служат на должностях, непосредственно связанных с боевыми действиями. При этом большинство из них вряд ли когда-нибудь окажутся на поле боя (Goldstein, 2001: 93–105). Другими словами, постепенная деконструкция патриархата практически не повлияла на восприятие и политику недопущения участия женщин в боевых действиях.
Несмотря на то, что патриархат играет важную роль в гендеризации войны, сам по себе он не является ответом на поставленный нами вопрос о ее гендерном характере. Аргумент сторонников дифференцированного феминизма, согласно которому ведение войны является естественным для мужчин, в то время как женщины – пацифистки по своей природе, ошибочен, по крайней мере, по двум причинам. Такие эссенциалистские взгляды не только оперируют эмпирически необоснованными представлениями о диаметральной противоположности полов, но и упускают из виду историческое значение примеров участия женщин в военных действиях. Данная точка зрения имеет схожую онтологию с биологическим маскулинизмом – онтологией, которая основана на вымысле, а не на фактах. Как уже было показано, физиологические, когнитивные и моральные различия между двумя полами слишком незначительны, чтобы оказывать существенное влияние на исключение целого пола из числа участников боевых действий. Военные действия имеют мало общего с индивидуальной физической агрессией и гораздо больше – со способностью человека выполнять приказы, быть дисциплинированным и успешно взаимодействовать в составе малых групп.
Даже если женщины склонны использовать иные моральные параметры, чем мужчины, это делает их не худшими, а гораздо лучшими солдатами, поскольку «этика заботы» превращает солидарность в малых группах, от которой зависит внутренняя сплоченность всех военных, в еще более мощный источник боевой эффективности. Кроме того, роль «прирожденного опекуна» и матери не противоречит яростной поддержке войны. На самом деле во многих войнах именно матери несли ответственность за укрепление строгого гендерного дуализма, за воспитание мальчиков в том духе, что они должны быть жесткими и сильными, и даже за поощрение добровольного участия сыновей в военных действиях и самоубийственных миссиях (Yuval-Davis, 1997; A.D. Smith, 1998). Например, имеется видеозапись того, как мать палестинского террориста-смертника Мухаммада Фатхи Фархата благословляет его на совершение самоубийства; после того как он взорвал себя, убив при этом пять израильских подростков в Ацмоне в марте 2002 года, она организовала «празднование» и «упрекала скорбящих, прося их уйти, потому что она не приемлет слез по такому радостному поводу» (Hafez, 2006: 46).
Сторонники постэссенциалистского феминизма правы в том, что гендер не может быть сведен к одной лишь физиогномике, но это не означает, что можно просто выбирать между различными «гендерными нарративами». Хотя «женственность» и «мужественность» действительно представляют собой социальные конструкты, созданные в определенных исторически и культурно обусловленных условиях, но гендерные роли никогда не создаются произвольно, от случая к случаю. Ведь если бы гендерные идентичности являлись настолько пластичными и нечеткими, то их можно было бы менять по своему усмотрению с относительной легкостью. Тем не менее опыт ранних женщин-воинов, которым приходилось скрывать свой пол ради участия в боевых действиях, свидетельствует не только о том, что им было очень непросто это сделать, и потому большинство из них быстро обнаруживали себя, но и о том, что очень немногие из этих женщин были заинтересованы в изменении своего пола (Hall, 1993). Вместо этого они стремились, прежде всего, к полноценному участию в боевых действиях, и исключительно потому, что патриархальная этика этого не позволяла, были вынуждены принимать мужское обличье. Постэссенциалистский акцент на множественности истинных утверждений и дискурсивном характере гендерных нарративов подкрепляется радикальной релятивистской эпистемологией, которая не желает и не способна выявлять различия между разными «режимами истины» (Malešević, 2004: 152–8). Данный подход, решительно отвергающий аналитическую универсальность, не способен предложить адекватного объяснения гендерной природы войны. Деконструкция гендерных нарративов может дать представление о том, как работают конкретные патриархальные дискурсы, но она не в состоянии предложить внятный ответ на поставленные нами вопросы: почему война является настолько универсально гендерным явлением? И почему женщины практически полностью исключены из боевых действий?