С момента своего возникновения как академической дисциплины социология была озабочена изучением социальной стратификации. Фактически на протяжении большей части второй половины XX века неравенство считалось наиболее важной темой в социологии. Изучение истоков и причин социального неравенства и асимметричного доступа к богатству, власти и статусному положению в обществе доминировало в теоретических и эмпирических исследованиях разных авторов (Collins, 1988; Crompton, 1993; Grusky, 1994). Несмотря на разнообразие разработанных в ходе этих исследований моделей, статус основных получили два подхода: марксистская и веберовская концепции социальной стратификации. Если марксистские модели фокусируются на экономических основах неравенства и, в частности, на владении производственными активами, то веберовские модели подчеркивают множественность групповых расколов, выявляя политические, культурные и экономические источники социального неравенства. В марксистском анализе социальное расслоение рассматривается как классовый конфликт, порожденный иррациональными особенностями капиталистической экономической организации и движимый максимизацией прибыли, в котором, как утверждается, неизбежно сталкиваются интересы тех, кто владеет средствами производства, и тех, кто владеет только собственной способностью трудиться. С этой точки зрения экономические классы являются основными агентами социальных изменений, а история интерпретируется как арена классовой борьбы: от рабов против рабовладельцев древнего мира, крепостных против господ в эпоху феодализма до пролетариев против капиталистов в индустриальную эпоху (Marx, 1972 [1894]).

Что касается веберианцев, то с их позиции стратификация представляет собой многомерное явление: помимо экономических классов, она включает в себя политическую власть и социальный статус, причем все три категории обладают значительной автономией. Если социальный статус означает иерархически ранжированное положение в обществе, которое человек занимает и разделяет с сообществом других людей, ведущих схожий образ жизни, то власть связана с индивидуальной или коллективной способностью приобретать и использовать политическое господство, позволяющее влиять на поведение других людей или контролировать его. Даже понятие социального класса в этом случае отличается от марксистской версии, поскольку в веберовской модели оно относится к позиции, занимаемой на рынке труда, а не к отношениям, возникающим в сфере права собственности (Weber, 1968). С веберовской точки зрения модели стратификации изменчивы во времени и пространстве: хотя в некоторых социальных контекстах статус, принадлежность к классу и власть могут пересекаться, существует множество примеров, когда социальный статус человека не определяется его положением на рынке труда, личным богатством или правом собственности на средства производства. Как говорит Вебер (Weber, 1946: 187), «статусная почесть не обязательно связана с “классовой ситуацией”. Напротив, статусная почесть, и это нормальное положение дел, находится в четкой оппозиции всему, что связано непосредственно с собственностью».

Хотя основные положения этих двух подходов не претерпели существенных изменений с момента своего появления, обе модели со временем трансформировались в то, что сегодня известно как неомарксистский и неовеберианский подходы. Большая часть современных неомарксистских взглядов сосредоточена на политэкономии трудовой миграции, «расизированной фракции рабочего класса», роли управленческого, технократического и среднего классов при капитализме, а также пролетаризации и обуржуазивании рабочей силы (Braverman, 1974; Poulanzas, 1974; Wright, 1979, 1989; Miles, 1984, 1988). В последнее время внимание этих исследователей переключилось на изучение эксплуататорского характера неолиберальной экономической политики, связи между глобализацией и растущим неравенством доходов, а также на процесс возникновения так называемого транснационального капиталистического класса (Wallerstein, 2000; Sklair, 2001; Sassen, 2006).

В центре неовеберианских исследований – роль структурно обусловленного статусного неравенства и относительной депривации (Lenski, 1966; Wegener, 1991; Baron, 1994), взаимосвязь между социальным статусом и гражданскими правами (Turner, 1986, 1988; Brubaker, 1992), растущее значение образовательного успеха и академических заслуг (Collins 1979, 1988), а также изучение потребительских практик и образа жизни (DiMaggio, 1987, 1991; Lamont, 1992, 2002). Однако наибольшее внимание уделяется организационным механизмам социальной стратификации и, в частности, веберовской концепции монополистической социальной замкнутости (Parkin, 1979; Rex, 1986; Goldthorpe, 1987; Wimmer, 2008). В этих неовеберианских исследованиях изучаются процессы, посредством которых группы и социальные организации создают и обеспечивают соблюдение правил членства: используя монополистическую тактику, они закрывают доступ для лиц, не являющихся членами группы, тем самым не позволяя им получать определенные материальные и символические блага. Другими словами, социальная стратификация часто является продуктом структурно и монопольно навязанного исключения.

Некоторые исследователи пытались синтезировать марксистскую и веберовскую модели, рассматривая классовые трансформации в контексте меняющегося характера индустриального общества. В таких исследованиях изучаются связи между политической властью и социальным классом (Dahrendorf, 1959), особое положение работников нижнего звена, не связанных с физическим трудом, и «белых воротничков» в условиях развитого капитализма (Lockwood, 1989), трансформация индустриального труда в постиндустриальное общество, ориентированное на предоставление услуг и информации (Bell, 1973), а также структурный симбиоз между социальным классом и культурным образом жизни (Bourdieu и Passeron, 1977). Работы Пьера Бурдьё (Bourdieu, 1984, 1990, 1996) оказали особое влияние на попытку объединить веберовское понимание статуса через доминирование и марксистский акцент на центральной роли экономических классов в социальных отношениях. Сосредоточив свое внимание на структурном воспроизводстве знаний, вкуса, языковой компетенции и художественного мастерства, Бурдье определяет культурный капитал и габитус в качестве ключевых социальных механизмов неравенства. Исходя из этого, место человека в социальной структуре определяют не только экономические активы или статусное положение в политической организации, но и его собственные, социально произведенные, культурные ресурсы. В двух словах: для Бурдье социальная стратификация коренится в экономическом и политическом господстве в той же мере, что и в эстетических пристрастиях доминирующих классов.

Хотя нет сомнений в том, что и неомарксистский, и неовеберианский подходы обеспечили ценный и содержательный анализ стратификационных процессов, в подавляющем большинстве этих исследований не рассматривается, пожалуй, самая важная особенность стратификации: роль насилия и войны в создании и поддержании социальных иерархий. Если учесть, как я покажу далее, что институт социальной стратификации по большей части возник на почве войны и насилия и что его сохранение на протяжении всей истории в значительной степени зависело и продолжает зависеть от способности социальных организаций контролировать насилие, тот факт, что война и насилие почти полностью игнорируются современными социологами стратификации, вызывает искреннее удивление.

Очевидно, что большинство исследований, написанных с неомарксистских или неовеберианских позиций, придерживаются позиции либо «методологического национализма» (Martins, 1974; Wimmer и Glick-Schiller, 2002), либо «методологического космополитизма» (Beck, 2002), оставляя без внимания роль государственных границ – и в частности монополии государства на насилие – в закреплении моделей стратификации. Другими словами, «традиционные» подходы склонны изучать социальное неравенство процессов и включения, и исключения двумя способами: либо рассматривая конкретный социум, где «общество» и национальное государство ошибочно понимаются как однопорядковые; либо, наоборот, чрезмерно расширяя понятие «общество» на весь земной шар, когда стратификация анализируется через призму таких транснациональных явлений, как капитализм или глобализация. Однако оба этих исследовательских подхода глубоко проблематичны, поскольку они не позволяют рассматривать государства как «важнейшие вместилища власти» (Giddens, 1985) и, что особенно важно, оставляют в стороне взаимозависимость внутренних социальных иерархий с внешними геополитическими контекстами. Другими словами: вместо того чтобы исследовать взаимосвязь между внутренней классовой или статусной политикой и применением насилия на «международной» политической арене, традиционные подходы исходят из ошибочного предположения, что стратификация является результатом действия глобальных экономических сил (таких как капитализм), либо что социальное неравенство обусловлено внутренними, специфическими для данного общества причинами, такими как исторические традиции или особенности социально-экономического развития. Оба подхода – как внутренний, так и глобалистский – имеют слишком «пацифистский» взгляд на социальное расслоение: они не учитывают ни кровавые, физически жестокие истоки неравенства в человеческом обществе, ни возможности современных аппаратов принуждения, которые по-прежнему играют первостепенную роль в сохранении такого неравенства. При том, что социальное расслоение является почти универсальной чертой всех обществ, ни один человек не согласится с легкостью занять последнее место в любой социальной иерархии. В то время как неомарксисты и неовеберианцы однозначно признают эксплуататорский, функциональный и инструментальный характер стратификации, все еще мало или совсем не признается роль насилия в установлении и сохранении социальных иерархий и неравенства. Несомненно, что доминирование подобных «пацифистских» интерпретаций стратификации в значительной степени связано с наследием европейского и североамериканского экономического процветания, а также политической стабильности, установившейся после Второй мировой войны, когда представления о зарождении государства всеобщего благоденствия поспособствовали отделению социального неравенства от насилия.

Это явно не относится к самим «отцам-основателям» обоих подходов, поскольку и Вебер, и Маркс (см. главу 1) устанавливали объяснительные связи между стратификацией и коллективным насилием. Если для Маркса классовая борьба исторически ассоциировалась с организованным насилием, а капитализм рассматривался как система принуждения, преобразование которой потребует революционного кровопролития, то Вебер отождествлял политическую власть с принудительными действиями и связывал культурный и политический статус правящих слоев с их победами в войнах.

Может показаться, что позиция Бурдье является в этом смысле исключением, поскольку он разработал концепцию символического насилия для объяснения принудительного характера классового господства и, в частности, применения культурно произвольного «педагогического воздействия» на не оказывающих сопротивления субъектов (Bourdieu, 1990, 1996). Однако, поскольку эта идиома относится к негласным, привычным, бессознательным формам культурного господства, которые навязываются посредством культурного воспроизводства, а не реального физического воздействия, такая интерпретация представляется не более чем тонкой метафорой. Грубо говоря, поскольку «символическое насилие» не подразумевает совершение убийств, нанесения увечий, разрушений или применения каких-либо иных способов физического воздействия, то его следует рассматривать не как насилие, а как форму гегемонистской социализации. Если мы будем считать насилием любую форму культурного и символического давления, то само понятие насилия будет релятивизировано до крайности и потеряет всякий смысл. Несомненно, что между наказанием ребенка из рабочей семьи за неправильное произношение латинской фразы и отправкой тысяч революционеров на гильотину за попытку свержения правительства существует качественная разница.