Хотя трудно, если вообще возможно, представить себе современную войну без пропагандистских образов и сообщений, пропаганда не обладает тем всемогуществом, которое ей часто приписывают. Вместо того чтобы быть гигантским, всепроникающим инструментом для промывания мозгов, способным превратить миролюбивых людей в кровожадных головорезов, ее роль на самом деле куда скромнее. Во многих отношениях военная пропаганда – это не автономная сила, а паразитическое образование, питающееся уже существующими практиками, включая такие долгосрочные процессы, как центробежная идеологизация и кумулятивная бюрократизация принуждения/насилия. Пропаганда не создает и не может создать солидарность там, где ее нет изначально. Более того, ее сообщения и посылы жестко ограничены тем социальным порядком, частью которого она является и на который направлена. В этом смысле военная пропаганда – это, прежде всего, средство самолегитимизации общества. Пропаганда не столько меняет мышление и поведение целевой аудитории, сколько действует в режиме дорожного светофора, подавая четкие сигналы о том, кто является врагом, где он находится, как с ним следует обращаться и чем все это оправдано. В контексте войны такой подход, по сути, означает оправдание убийств и гибели людей. Однако большая часть этого оправдания направлена не на тех, кто непосредственно участвует в убийствах и погибает на поле боя, а на более широкую аудиторию наблюдателей. В ходе получения реального фронтового опыта, подразумевающего столкновение с противником лицом к лицу, пропагандистское влияние быстро рассеивается и исчезает. Осознание солдатом того, что его врагом выступает вовсе не чудовищный людоед, а такой же человек, как и он сам, делает убийство в ближнем бою очень сложным актом, совершить который хладнокровно могут лишь единицы. Чтобы преодолеть эту почти врожденную неспособность человека убивать себе подобных, современные социальные организации разработали мощные механизмы принуждения, призванные сделать убийство более обезличенным, рутинным, дистанционным, бюрократическим и эффективным процессом.

Отдельно стоит отметить, что как только военные организации осознали силу и значимость связей, образующихся внутри малых групп, а также тот факт, что большинство бойцов сражаются не за великие идеологические абстракции, а исходя из чувства микроуровневой солидарности, готовность умереть за своих боевых товарищей стала краеугольным камнем более масштабной военной стратегии. С этого момента одной из главных задач бюрократической машины стал эффективный перенос принципов, практики и преимуществ солидарности, возникающей на микроуровне, на идеологический и организационный макроуровень, и наоборот.