Почти повсеместно бытует мнение о наличии тесной взаимосвязи между современными межгосударственными войнами и национализмом. Типичные образы, ассоциирующиеся с войнами последних двух столетий, – это образы людей, умирающих и убивающих за свою страну: героическое мученичество «славных мертвецов» и националистическое исступление солдат, рьяно защищающих свою родину при подбадривающей поддержке не менее ревностно настроенных собратьев. Однако эти и подобные им образы проецируют сильную причинно-следственную связь между войной и национализмом, которой на самом деле не существует. Национализм не является прямым продуктом или неизбежным результатом войны, это гораздо более сложное и условное современное явление, которое подразумевает долгосрочную организационную и идеологическую подпитку. Ни в войне, ни в национализме нет ничего автоматического, естественного или неизбежного, как нет ничего самоочевидного и неотъемлемого и в отношениях между этими явлениями. Национализм – это не простое масштабирование социальной солидарности на более многочисленную группу, а идеологический механизм, институционально созданный для того, чтобы стать организационным социальным суррогатом подлинных интерактивных связей, образующихся на микроуровне в процессе непосредственного общения индивидов лицом к лицу. Аналогичным образом, война – это не продолжение групповой агрессии на макроуровне, а жестокий политический конфликт, развязанный между двумя противоборствующими социальными организациями. И самое главное, война не порождает национализм, как и национализм не порождает войну. Напротив, развитие национализма во многом обусловлено институциональными процессами, которые имеют мало общего с реальными полями сражений, а именно: центробежной идеологизацией и кумулятивной бюрократизацией принуждения. Исторические обстоятельства и синергетический контекст, а вовсе не война как таковая, объединяют эти два процесса и делают возможным превращение привычной банальности в организованную ярость.