Появление современного бюрократического конституционного национального государства, способного полностью контролировать свои границы, отражать интересы и ценности своего населения и способствовать экономическому росту, следует рассматривать как во многом исключительное и чудесное событие. При том, что некоторые существенные предпосылки для реализации такого сценария имелись в Азии и других странах (Hobson, 2004), нет никаких сомнений в том, что рождение современности являлось в первую очередь европейским чудом. Тем не менее важным моментом, который так часто упускают из виду в этой истории неожиданного подъема Западной Европы и в конечном счете остального мира, является глубоко насильственный характер его происхождения. Как следует из двух предыдущих глав, краеугольными камнями современности служат кумулятивная бюрократизация насилия и центробежная идеологизация. Ранний подъем Европы во многом был обусловлен регулярными войнами, которые заставляли правителей делиться полномочиями, расширять свободы, создавать административные аппараты, фискальные системы, военные машины и представительные институты. В этом смысле затяжные войны оказывались генератором интенсивного социального развития. Однако далеко не вся Европа оказалась в выигрыше от войн: многие политические образования были поглощены более крупными и хищными государствами, другие регионы были опустошены до неузнаваемости, а некоторые застряли в порочном круге непрекращающегося и разрушительного насилия.

Это неравномерное воздействие войн еще более выражено за пределами европейского континента. Войны и организованное насилие не являются явлением, ассоциирующимся исключительно с подъемом Запада, они оказывали и продолжают оказывать самое различное влияние на государства по всему миру. Если имперский Китай, Индия, основная часть Африки, Латинская Америка и большая часть постколониальной Азии вписываются в нарисованную европеистами картину разрушительных внутригосударственных конфликтов, препятствующих социальным изменениям и развитию, то история Османской империи, Японии, России и, прежде всего, Соединенных Штатов представляет собой наглядные примеры того, как организованное насилие выступило в роли главной предпосылки для интенсивной модернизации. Хотя ранняя, досовременная Европа и стала первоначальным катализатором такой связанной с насилием трансформации, но после того как джинн оказался выпущенным из бутылки, пути назад уже не было – Западная Европа не обладала монополией на взаимосвязь между войной и социальным развитием. Тем не менее характерным для этой взаимосвязи является постоянное влияние социальной организации и идеологии: хотя нет никакой гарантии, что хорошо организованные и идеологически пропитанные военные машины в конечном итоге приведут государство к экономическому росту и культурному прогрессу, почти несомненно, что дезорганизованные и идеологически непоследовательные аппараты принуждения будут регулярно оказывать разрушительное воздействие не только на общественное развитие, но и на само государство. Однако, чтобы лучше понять динамику этих двух важнейших социальных процессов – кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации, – необходимо проанализировать внутреннюю механику их работы. Поэтому следующие главы посвящены рассмотрению национализма, пропаганды, стратификации, солидарности и гендера в контексте этих двух ключевых процессов.