Хотя Африка географически является неотъемлемой частью Старого Света, тот факт, что обширные территории к югу от Сахары до начала XIX века оставались практически неисследованными и изолированными от остального мира, делает ее структурные особенности, включая практику ведения войн, более схожими с признаками, характерными для Нового Света[78]. Основной особенностью модернистской Африки к югу от Сахары является инфраструктурная слабость ее государственных систем, что обусловлено прямым наследием колониального правления и в некоторой степени результатом доколониального развития. Во многих отношениях африканский пример является образцовым подтверждением аргумента европеистов, поскольку его сравнение с досовременной Европой указывает на явные различия в структурных результатах войн, происходивших на двух континентах. В отличие от ранней Западной Европы с ее высокой плотностью населения и, как следствие, дефицитом и высокой стоимостью земли, для малонаселенной Африки было характерно изобилие земли при хронической нехватке людей (Herbst, 2000). Соответственно, если европейская аристократия была мотивирована на борьбу за территорию, то африканских правителей в большей степени интересовало приобретение дефицитной рабочей силы. Таким образом, социальное развитие на этих двух континентах шло в разных направлениях. Поскольку затяжные войны в Европе со временем стали обходиться все дороже, правители были вынуждены искать новые формы сотрудничества, предоставляя простолюдинам больше автономии и свобод в обмен на регулярность поступления доходов и рекрутов. Прямым результатом возникшей зависимости стали развитие и расширение бюрократического аппарата, фискальных институтов, постоянных военных структур, постепенное повышение культурной однородности и появление четко определенных государственных границ. Итогом этого процесса стало возникновение национальных государств.
Напротив, ориентация африканских правителей на трудовые ресурсы, а не на территорию привела, с одной стороны, к четкой регламентации прав собственности на людей, при которой приобретение рабов (путем войн и периодических набегов) стало главным источником установления господства. С другой стороны, отсутствие взаимоисключающих территориальных претензий делало государственное строительство редкой и неразвитой практикой. За неимением постоянных, видимых и четко определенных масштабных внешних угроз вплоть до наступления колониальной эпохи не возникало острой необходимости в создании таких институтов государственности, как административная централизация, фискальная организация, единые военные структуры и межклассовая культурная солидарность. Кроме того, за некоторыми заметными исключениями, такими как колонии поселенцев в Родезии, Южной Африке и Кении, колониальные державы предпочитали использовать для добычи природных богатств и управления колониями уже существующие племенные и клановые каналы вместо запуска процессов становления стабильных институтов государственной власти. Интенсификация работорговли в XVIII и начале XIX века привела к дальнейшей депопуляции, поскольку более 10 миллионов человек были обращены в рабство и перевезены через Атлантику (Curtin, 1969). Проведение импровизированных и в значительной степени произвольных границ по линиям колониальных территориальных владений стало дополнительной причиной появления слабых африканских государств в постколониальный период.
Хербст (Herbst, 1990, 2000) утверждает, что исторический недостаток государственного развития, а также тот факт, что государствам редко приходилось бороться за свое выживание, объясняют неспособность Африки к настоящей модернизации. В частности, в отличие от Западной Европы, которая развивалась благодаря частым и продолжительным межгосударственным войнам, большинство африканских войн, происходивших к югу от Сахары, являлись гражданскими и иными внутригосударственными конфликтами, которые оказывали лишь разрушительное и пагубное влияние на экономическое и политическое развитие. Вместо того чтобы в борьбе с внешними врагами укреплять государственность, африканские войны оставались внутренними, вызывающими поляризацию населения и наносящими вред процессу государственного строительства. В то время как в результате межгосударственных войн в Западной Европе множество наиболее слабых государств было уничтожено, что привело к сокращению их общего числа с почти 1000 в XIV веке до примерно 500 в XVI веке и до 25 в начале XX века (Russell, 1972: 244; Tilly, 1975: 15), колонизация Африки, напротив, привела к появлению множества новых государств. Однако новые государства не возникли в результате конфликтов и ожесточенной борьбы с соседями, а получили номинальную государственность в результате деколонизации. Таким образом, в отличие от европейской модели государственного строительства через конкурентное насилие, африканское колониальное наследие защищало существование многих слабых и неустойчивых в военном отношении государств. Такая политика была институционально закреплена хартией Организации африканского единства 1963 года, в которой говорится, что «любое изменение унаследованных колониальных границ [будет считаться] нелегитимным» (Herbst, 1990: 124).
Однако, несмотря на эту общую тенденцию, существуют исторические исключения, которые указывают на возможность альтернативного развития событий в отдельных регионах доколониальной Африки. Например, халифат Сокото и королевство Зулуленд в начале XIX века представляли собой могущественные империи, появившиеся благодаря своей значительной военной мощи в результате длительных войн. В период правления Османа дан Фодио (1754–1817) халифат Сокото, опираясь на мощную кавалерию и протоидеологическую силу ислама, превратился в крупнейшую на африканском континенте империю (простиравшуюся от Буркина-Фасо до Камеруна). Королевство зулусов, находясь под властью Чаки (1787–1828), контролировало территорию площадью более 15 000 квадратных миль, на которой проживало 250 000 человек. Численность его армии составляла 50 000 воинов (Morris, 1965; Smaldone, 1977). Военные победы и постоянное присутствие внешней угрозы не только сыграли важную роль в создании халифата Сокото как государства, обладавшего централизованной и хорошо организованной политической властью, способной контролировать большую часть своей территории, собирать налоги и пополнять армию новобранцами, но и способствовали экономическому процветанию и художественному развитию региона (Smaldone, 1977). Резкое и быстрое расширение империи зулусов на юге Африки в начале XIX века оказало огромное влияние на весь регион, вызвав демографические потрясения и масштабную миграцию (мфекане). Империя Чаки опиралась на исключительную поддержку прекрасно организованной военной машины, которая строилась за счет особой системы призыва и формирования полков-когорт по возрастному принципу (тбутхо). Службу в армии должен был нести каждый мужчина до достижения 40 лет. Строгое разделение военных и гражданских лиц (например, запрет на брак до выхода в отставку, постоянное пребывание солдат на казарменном положении), регулярно проводимые учения, форсированные марши, хорошо организованная логистика и развитая полковая культура (каждый полк имел свое название и знаки отличия) сделали армию зулусов образцом военного профессионализма и дисциплины.
Кроме того, внедрение новых видов вооружения, таких как копье с длинным, расширяющимся, похожим на меч наконечником (иклва) и большие тяжелые щиты, использование нового атакующего построения («рога буйвола») и новой тактики ближнего боя, а также ставка на быстрые внезапные нападения и засады – все это произвело революцию в характере ведения боевых действий в доколониальной Африке (Keegan, 1994: 28–32). Как утверждает Моррис (Morris, 1965: 17), военные изобретения Чаки изменили характер африканской войны, превратив ее из «ритуального обмена колкостями с минимальными потерями в настоящий метод порабощения путем массового истребления». Подводя итог, следует сказать, что слабость расположенных к югу от Сахары государств Африки была обусловлена не только внутренними причинами, но и тем фактом, что их военное развитие было затруднено скоростью и масштабами европейской колониальной экспансии.
Колониальное наследие сыграло главную роль и во взаимосвязи между военными действиями и социальным развитием в Латинской Америке. Произвольный характер границ, который был одним из важных факторов нестабильности африканских государств, в той же степени проявился в Южной и Центральной Америке. Отсутствие культурной однородности, глубокое протоклассовое и статусное разделение, жесткая поляризация между белым и креольским населением имперских центров, с одной стороны, и туземцами, живущими на периферии Южной и Центральной Америки, имеют очевидные аналоги в европейских колониях Африки и Азии. Однако есть и важные различия. Во-первых, процессы европейской колонизации, а также последующей деколонизации в Латинской Америке оказались гораздо более медленными и затяжными, чем в других странах. Завоеватели из Испанской и Португальской империй рассматривали свои владения в Латинской Америке как неотъемлемые и неделимые части своих империй, не делая особых различий между колониями и основной территорией. Как следствие, «войны за независимость привели к образованию фрагментов империи, но не новых государств». В институционализации границ в 1820-х годах не было ни экономической, ни политической логики… Новые страны являлись, по сути, мини-империями со всеми слабостями, присущими подобным политическим образованиям» (Centeno, 2002: 25). Во-вторых, культурное и языковое сходство «белых» и креольских центров метрополии оказало пагубное влияние на процессы государственного и национального строительства, в результате чего националистическое движение Боливара начала XIX века хотя и не имело четкой культурной основы, но было представлено как общественный подъем, охвативший весь континент. Это лучше всего иллюстрирует тот факт, что Боливар считается отцом нации в большей части стран Латинской Америки (то есть одиннадцать наций признают своим одного и того же национального героя), и «в каждом городе, кроме Монтевидео и Асунсьона, установлен огромный памятник “либертадору” – Симону Боливару» (Centeno, 2002: 213). Однако гораздо более длительный, чем в Африке, период независимости не привел к усилению государственной стабильности. Напротив, эпоха, начавшаяся после обретения независимости, характеризовалась применением чрезмерной силы и высоким уровнем милитаризма, из-за чего Южная и Центральная Америки до сих пор воспринимаются как регион, охваченный войнами и насилием.
Тем не менее, несмотря на распространенный образ южно- и центрально-американских государств как склонных к насилию и репрессиям, они являются откровенно слабыми. Следует также отметить, что межгосударственные войны в этом регионе случались гораздо реже, чем на любом другом обитаемом континенте. Важнейшей особенностью коллективного насилия в Латинской Америке является то, что оно, как правило, происходит внутри государств, а не между ними. Как утверждает Мигель Сентено (Centeno, 2002: 35), «Латинская Америка пережила низкий уровень милитаризации, организации и мобилизации человеческих и материальных ресурсов для потенциального использования в военных целях. Латиноамериканцы часто пытались убивать друг друга, но они, как правило, не пытались делать это целью организации своих обществ». Другими словами, как и в случае с Африкой, отсутствие затяжных межгосударственных войн и преобладание внутригосударственного насилия оказались пагубными для политического, экономического и социального развития латиноамериканских государств. Вместо того чтобы укреплять административную и военную мощь государства, подавляющее большинство из тех войн, которые велись в регионе, наносили ущерб процессам государственного и национального строительства. Гражданские войны, местные и региональные восстания, перевороты и революционные потрясения привели к расколу политической власти и в значительной степени разрушили гражданскую администрацию. Относительно изолированное географическое положение региона, которое могло бы стать основой для геополитической стабильности, как и в случае с Японией, на деле оказалось пагубным, поскольку отсутствие внешнего врага лишь способствовало распространению внутренней нестабильности и без того в слабых государствах. В отличие от ранней Западной Европы, где многополярная система через межгосударственные войны обеспечивала «органическое» развитие и как таковая могла служить генератором экономического и политического прогресса, разделение Латинской Америки на государства являлось искусственным, колониальным наследием, которое не принесло государствам ни организационной, ни идеологической пользы с точки зрения развития их военного потенциала. Хотя государства Южной и Центральной Америки были склонны к ведению пограничных споров, лишь немногие из этих конфликтов приводили к серьезным вооруженным столкновениям. Как указывают Гохман и Маоз (Gochman и Maoz, 1990), только 5 % милитаризованных споров латиноамериканских государств в период с 1816 по 1976 год переросли в реальные войны, в то время как в Европе эта статистика составляет ошеломляющие 62 %.
В частности, данный регион оказался «не приспособлен к логистическим и культурным преобразованиям, вызываемым международными конфликтами. И наоборот, внутренние конфликты часто отражали неспособность зарождающихся государств установить контроль над соответствующими обществами» (Centeno, 2002: 65). С момента обретения независимости в 1820-х годах большинство латиноамериканских государств были больше похожи на города-государства, управляющие мини-империями, чем на национальные государства европейского типа. Их армии в основном оставались очень малочисленными и финансировались из мизерных оборонных бюджетов. Кроме того, они отличались низким уровнем профессионализма и отсутствием дисциплины. Слабые государства, как правило, не имели доходов, достаточных для содержания более мощного военного и полицейского аппарата, а отсутствие действенных органов принуждения, в свою очередь, являлось главным препятствием для обеспечения всеобщего налогообложения. Непрекращающиеся разногласия между высшим духовенством, крупными землевладельцами и политиками также способствовали фискальной слабости государств. Например, «когда чилийские армии шли на Лиму, перуанский министр финансов Куимпер предложил ввести небольшой налог на капитал, чтобы производить выплаты войскам, участвующим в боевых действиях. Однако это предложение было отклонено» (Centeno, 2002: 157).
Ключевой структурной проблемой являлось институциональное несоответствие между политической и военной властью, поскольку исторически большинство армий редко находились под полным контролем центральной политической администрации. Вместо этого вооруженные силы сохраняли значительную степень автономии и, таким образом, могли легко переходить на сторону тех, кто был готов платить больше. По сути, большинство армий представляли собой не более чем региональные ополчения, действовавшие под контролем местных каудильо, недовольных политикой центральной власти. Даже народный революционный переворот под предводительством Боливара с большим трудом привлекал под свои знамена потенциальных бойцов. На первом этапе этой борьбы (1812–1813) численность отряда повстанцев не превышала 500 человек, а противостоящие им роялисты имели в своем распоряжении и более 900 солдат. К моменту победоносной перуанской кампании Боливар командовал 2100 бойцами (Centeno, 2002: 226). Традиционно низкий уровень участия политической элиты в военных делах был связан как с недоверием к вооруженным силам (остававшимся по большей части автономными), так и с тем фактом, что большинство армий состояло из «небелых» представителей населения, которых они боялись больше, чем любой внешней угрозы. Как следствие, латиноамериканские государства одними из последних ввели всеобщую воинскую повинность, и до конца XIX – начала XX века в большинстве стран континента вообще не существовало системы военного призыва.
Подводя итог, можно сказать, что характер войн в Латинской Америке во многом схож с тем, что происходило в африканских странах, расположенных к югу от Сахары, а также в других постколониальных государствах. Главной же особенностью здесь являлось преобладание внутренних, локальных конфликтов над межгосударственными войнами, что в долгосрочной перспективе служило препятствием к социальному развитию и затрудняло процесс государственного строительства.
Пример Северной Америки наглядно демонстрирует, что колониальное наследие само по себе не определяет направление социально-политического развития региона. Хотя США и Канада являлись непосредственным продуктом колониальной экспансии Великобритании и возникли в результате длительных насильственных процессов, большинство войн, которые велись на их территории, в конечном счете оказали благотворное влияние на формирование соответствующих государств и наций. Это вовсе не означает, что многие из этих войн были безобидными и приводили лишь к незначительным разрушениям и человеческим жертвам. Напротив, начиная с ранних войн с индейцами, войны 1812 года, мексикано-американской войны и заканчивая гражданской войной в США, североамериканский континент не раз становился свидетелем ожесточенного кровопролития и масштабных этнических чисток. Неиссякаемое стремление поселенцев к захвату земель, полностью санкционированное колониальными, а затем и новыми государственными властями (особенно в США), стало причиной систематического истребления миллионов коренных американцев на протяжении нескольких лет. Опираясь на собственное представление о цивилизаторской миссии и откровенный расизм, правители североамериканских государств проводили политику геноцида, рассматривая коренных жителей как «дикарей», подлежащих либо ассимиляции, либо истреблению. Например, резня индейцев-криков в битве у Хорсшу-Бенд в 1814 году, в результате которой США приобрели обширные территории, ныне штаты Алабама и Джорджия, принесла генералу Эндрю Джексону широкую известность и в конечном итоге помогла ему стать седьмым президентом США. Поражение и почти полное уничтожение криков в этой войне Джексон описал следующими словами: «Они стерты с лица земли… Мы видели, как вороны и стервятники охотятся за трупами непогребенных убитых. Наша месть была пресыщена» (Anderson и Cayton, 2005: 232–3). Аналогичным образом, в своей инаугурационной речи в качестве первого губернатора Калифорнии Питер Бернетт в 1849 году открыто заявил, что «война на истребление будет продолжаться между двумя расами до тех пор, пока индейская раса не исчезнет» (Hurtado, 1988: 134). Прямым следствием этой политики стало то, что менее чем за двенадцать лет (в период с 1848 по 1860 год) коренное американское население Калифорнии сократилось со 150 000 до 31 000 человек, в то время как численность поселенцев выросла с 2500 до 350 000 человек (Mann, 2005: 89). Даже когда этот геноцидный проект был почти завершен в конце XIX века, общее отношение к нему существенно не изменилось. Это хорошо иллюстрируют слова ставшего впоследствии лауреатом Нобелевской премии мира президента Рузвельта, который рассматривал массовое истребление индейцев как благородную войну, «в конечном счете выгодную, поскольку она была неизбежна», и заявлял следующее: «я не захожу так далеко, чтобы думать, что единственные хорошие индейцы – это мертвые индейцы, но я считаю, что девять из десяти действительно являются таковыми, и я не должен уделять десятому слишком много внимания» (Stannard, 1992: 245).
Северо-Западный ордонанс 1789 года, разрешивший расширение США на запад за пределы первоначальных тринадцати колоний, являлся документом, который одновременно допускал и оправдывал неограниченное территориальное завоевание всего североамериканского континента, который был определен как «пустая граница». Однако поворотным моментом в истории США стала именно победоносная война 1812 года, поскольку она обеспечила «переход от предпочитаемых Джорджем Вашингтоном методов упорядоченного роста и переговоров, подкрепленных избирательным применением силы… к агрессивным притязаниям джексонианских демократов в 1840-х годах, породившим идею о том, что “обретение всей Северной Америки – это “манифест судьбы” Соединенных Штатов”» (Anderson и Cayton, 2005: 223). Поскольку первые попытки завоевать Канаду (в 1775 и 1812 годах) оказались относительно неудачными, фокус военной экспансии США переместился на юг. Этот постепенный переход к имперскому способу экспансии получил наиболее яркое выражение в мексикано-американской войне 1846–1848 годов, последовавшей за аннексией американцами Техаса в 1845 году. Результатом этой войны стало дальнейшее территориальное расширение, в ходе которого более половины территории Мексики было поглощено Соединенными Штатами (Калифорния, Невада, Аризона, Нью-Мексико, Юта и Колорадо).
Однако победа в Мексиканской войне и масштабное приобретение территорий на юге привели к серьезному нарушению баланса сил между политическими элитами Севера и Юга. Южная элита, включая крупных плантаторов, в значительной степени зависящих от рабского труда, была заинтересована в дальнейшем завоевании территорий, а также в использовании рабского труда на вновь приобретенных территориях. Как заявил сенатор от Миссисипи Альберт Галлатин Браун, «Я хочу Кубу… Я хочу Тамаулипас, Потоси и еще один или два мексиканских штата; и они нужны мне все по той же единственной причине – для насаждения или распространения рабства» (Genovese, 1965: 257–8). В отличие от них, представители северной элиты, не связанные с рабовладельческой экономикой, были обеспокоены тем, что федеральное правительство уже находится в руках рабовладельцев-южан. В конечном итоге эскалация этих конфликтов привела к первой современной индустриальной войне – Гражданской войне в США (1861–1865), в которой участвовало более 3 миллионов солдат и погибло свыше 600 000 человек (Clodfelter, 1992: 528). Огромное число человеческих жертв во многом объяснялись столкновением в этой войне современных технологий и досовременных тактик. Когда традиционные массовые пехотные атаки были встречены новым, дальнобойным, скорострельным и более точным оружием, тысячи солдат погибали под огнем пулеметов, стрелявших из укрепленных укрытий.
Несмотря на беспрецедентные человеческие жертвы и разрушения, которые принесла эта Гражданская война, ее итог не выражался в ослаблении государства, как это было в большинстве случаев, связанных с гражданскими войнами в Африке и Латинской Америке. Напротив, прямым следствием победы северян стало укрепление федерального правительства и исключительный рост организационных полномочий государства. По сути, Гражданская война стала «второй американской революцией»: «федеральное правительство превратилось в источник власти, способный напрямую вмешиваться в жизнь граждан штатов, по своему усмотрению отменяя те полномочия, которые первая “славная революция” закрепила за местными властями». Итоги войны позволили создать «национальную банковскую систему и национальную валюту, повысить тарифы, выделить федеральные ресурсы на поддержку государственного образования и обеспечить такие внутренние улучшения, как строительство трансконтинентальных железных дорог» (Anderson и Cayton, 2005: 301). При этом вместо разделения и поляризации Гражданская война была институционально оформлена и до сих пор служит символом единства в памяти американского общества. Соответственно, вместо того чтобы выступить сдерживающим фактором для дальнейшего развития, Гражданская война стала основным катализатором государственного и национального строительства, поскольку ее непосредственным результатом явилось резкое усиление бюрократической и идеологической мощи американского государства. Более того, поскольку военная победа в Гражданской войне была сформулирована в моральных терминах (победа над злом, которым является рабство), она также укрепила более широкий американский мета-нарратив, лежащий в основе доминирующей нормативной идеологии, в соответствии с которой США рассматриваются как маяк человеческой свободы. Этот идеологический абсолютизм, опирающийся на идею этической и политической исключительности, допускает и даже обязывает к совершению насильственных действий во имя всеобщей свободы. Раннее завоевание Северной Америки, испано-американская война и другие полуколониальные авантюры, а также войны XX и XXI веков основываются на этом же представлении, согласно которому военное завоевание – это не что иное, как коллективная жертва американцев во имя морального и политического развития человечества.
Иными словами, именно потому, что войны в Северной Америке являлись далеко не безобидными, они заложили основу для возникновения институционально сильных государств. Таким образом, североамериканский опыт является, пожалуй, самым серьезным вызовом аргументам европеистов, поскольку он убедительно доказывает, что отсутствие существенной многополярности и наличие гражданских войн не обязательно являются препятствиями для политического и экономического развития. Возвышение США как глобальной сверхдержавы исторически и в решающей степени обусловлено войнами и насилием. Регулярные военные действия – от этнических чисток коренного населения, войн за континентальное господство в XVIII и XIX веках до Гражданской и двух мировых войн – сыграли решающую роль в формировании высшего организационного и идеологического каркаса, ставшего основой для дальнейшего нарастания военного, политического и экономического могущества страны.